Вот так, ценой легкого купания в семейной канализации, я добилась чего хотела.
Я не очень хорошо помню наш визит к незнакомке. Прежде всего – ее не оказалось дома. Дверь была не заперта, и Марта переступила порог, весело по-дружески выкликая «Кэтлин!». Комната, где мы очутились, была пуста и безжизненна, как гостиничный номер; тут и там стояли цветы – явно не подарочные букеты. На столе Марта нашла записку: «Оставь платье. Ушла искать работу. Загляну завтра».
Марта перечитала ее дважды; записка была явно не для Стара. Мы подождали минут пять. Жилище в отсутствие хозяев всегда выглядит безжизненным – не то чтобы я думала, будто без присмотра дом пустится в пляс, но здесь стояла особая, почти чопорная тишина и неподвижность, лишь кружила в воздухе безучастная муха да колыхался от ветра уголок занавески.
– Интересно, что за работа, – заметила Марта Додд. – В воскресенье они со Старом куда-то ездили.
Однако меня уже ничто не занимало. Продюсерская кровь, – испуганно подумала я и в панике вытащила Марту на солнце. Тщетно: от черноты и жути меня это не избавило. Я всегда гордилась собственным телом и относилась к нему как к геометрической сущности: что ею ни делай – все будет казаться гармоничным. И уж точно в мире нет таких мест (включая церкви, кабинеты и святилища), где людям не случалось обниматься. Но меня никогда не запихивали голышом в стенной шкаф посреди рабочего дня.
– Представьте, что вы пришли к фармацевту, – начал Стар.
– В аптеку? – с британской педантичностью уточнил Боксли.
– В аптеку, – согласился Стар. – Допустим, кто-то из родственников слег…
– Заболел?
– Да, и вы покупаете ему лекарство. Все, что вы заметите в окне, что привлечет ваше внимание, – это и может стать основой сюжета.
– Вы хотите сказать – если за окном кого-то убивают?
– Опять вы за свое, – улыбнулся Стар. – Может, просто паук ткет паутину на оконной раме.
– Да-да, понимаю.
– Боюсь, что нет, мистер Боксли. Вы применяете это к себе, а не к нам. Бережете пауков для себя, а нам оставляете убийства.
– Хоть бросай все и уезжай, – заметил Боксли. – Вам от меня никакого толку, три недели псу под хвост! Сколько сюжетов предлагал – ни один не записали.
– Останьтесь, вы здесь нужны. Какая-то часть вашей натуры не любит кино, не любит препарировать сюжет по законам жанра…
– Да сколько можно! – взорвался Боксли. – Никакого простора…
Он запнулся, взял себя в руки. Он знал, что Стар – кормчий – выкраивает для него время посреди давно бушующего шторма, и беседы идут под скрип корабельной оснастки, пока судно лавирует опасными галсами в открытом море. А порой ему представлялось, что они со Старом бродят в огромном карьере, где даже по свежему пласту мрамора вьется резьба старинных фронтонов с полустертыми письменами.
– Начать бы все сначала, – выговорил Боксли. – Вся эта массовая продукция…
– Таковы ограничения, будь они неладны, – ответил Стар. – Без них не обойтись. Мы делаем фильм о Рубенсе: представьте, что я вам заказал портреты богатых остолопов вроде Пата Брейди, меня, Гэри Купера и Маркуса, а вам хочется писать Христа. Чем не ограничение? Вот и мы ограничены: работаем с любимыми сказками публики – берем их, перелицовываем и вручаем обратно под видом новых. Остальное – глазурь. Ее-то мы от вас и ждем, мистер Боксли.
Боксли с удовольствием посидел бы вечером в джазовом «Трокадеро» на пару с Уайли Уайтом, перемывая косточки Стару. Однако ему случалось читать биографические труды лорда Чарнвуда, и он понимал, что Стар, подобно Линкольну, ведет длительную войну на много фронтов. За десять лет, чуть не в одиночку пробивая дорогу кинематографу, он достиг того, что ассортимент добротных высокобюджетных фильмов сделался шире и богаче театрального репертуара. Стар был продюсером – как Линкольн полководцем – лишь вынужденно, в силу обстоятельств.
– Пойдемте со мной к Ла Борвицу, – предложил Стар. – Вот уж где без глазури не обойтись.
В кабинете Ла Борвица сидели два сценариста, стенографистка и притихший продюсер; судя по пустым лицам, напряженности и табачному дыму, им так и не удалось выбраться из того тупика, в котором Стар их оставил три часа назад.
– Слишком много персонажей, Монро, – доложил Ла Борвиц чуть ли не с благоговением перед грандиозностью провала.
Стар понимающе хмыкнул.
– В том-то и главная идея фильма.
Вытащив из кармана горсть мелочи, он взглянул на люстру и подкинул полудолларовую монету – та упала в плафон. Стар взглянул на остальную мелочь и выбрал двадцатипятицентовик.
Ла Борвиц наблюдал за ним с несчастным видом – он знал любимую забаву Стара и уже понял, что траты времени не миновать. На него никто не смотрел; улучив момент, Ла Борвиц вытащил руки из-под столешницы и резко вскинул их в воздух – словно сбросив кисти с запястий, а потом поймав их в падении. Маневр сработал, ему полегчало.
Кто-то из сценаристов вытащил мелочь, тут же уговорились о правилах:
– Кидать монету, чтоб не задела цепочки. Все, что свалится в плафон, идет победителю.
