Лучшие люди иск учинили. Пошто князеву коню такой хер и ятра? Что сие значит? Какой тут злой умысел? Кому князь хер и ятра показывает? Властным людям и граду их стольному? Мастера в застенок сволокли. Там и помер. А ночью коню хер и ятра отрезали напрочь. Поныне и нету. А того не ведают, что ежели жеребца обхолостить — кобылы из него все одно не будет. Им все едино, а мне каково? Не можно князю на мерине ездить! За что позор?!
— Негодяи! — как бы не сдержавшись, вознегодовал Иванов-Седьмой, показывая, что никак не может такого стерпеть.
— Хер тот чугунный с ятрами человек один тайно купил, что диковины собирает. На особом столе в дому его лежит, — князь развел руки, показывая размеры экспоната. — К тебе и дело: вернуть его надобно. Сделать все обратно, как должно быть. Потому не будет столу и державе ни в чем порядка, ни прибытка, ни почету, покуда конь под князем холощен, а сам князь в позоре. Меня понял?
— Так точно! — выпалил Иванов-Седьмой. — Понял! понял! — поправил он себя, вытянулся смирно, подумал и слегка, не унизительно поклонился.
— То-то, что понял. Человека того найдешь и все, что надобно, сделаешь. А то мне тоже отрады нет зрить, что кругом деется, въезжаешь, братан? Ну, ступай, проводи меня к коню.
Увидев свой корабль на месте, Ольховский испытал непередаваемое облегчение.
Приняв рапорт вахтенного, он обратил внимание на Груню, сосредоточенного на странном занятии. Матрос подтаскивал к борту какие-то ядра неправильной формы и сбрасывал их в воду. С брезгливой гримасой он старался держать их подальше от себя, и после каждого долго отряхивал брезентовые рукавицы. Посреди палубы лежали две пирамиды этих шершавых и как бы полуразваленных чугунных кругляков.
Таких предметов на крейсере Ольховский не помнил.
— Это что? — поинтересовался он.
Груня выпрямился и вытер лоб.
— Товарищ командир! — губы его запрыгали. — Разрешите обратиться!
— Не обратиться, а доложить на вопрос.
— Я все же не Геракл, чтоб Авгиевы конюшни чистить. Почему же всегда я?.. меня?.. Есть же флотские наказания! Еще я только за чужим конем говно не убирал. Он валит, значит, свой навоз чугунный на палубу, а я, значит, оттаскивай.
— Что?! Опять обдолбался?!
От несправедливого оскорбления Груню понесло:
— Мне своих гальюнов мало чистить? — фальцетом запустил он. — Кому с князем разговаривать, а кому навоз грести? А зачем тогда революция?! Меня на флот призывали, а не в… не знаю!.. какие-то арестантские роты!
Последние слова заставили Ольховского расплыться в улыбке. Под этой улыбкой Груня посуровел и серьезно сказал:
— Разрешите доложить. Сегодня подаю рапорт об отправке в Сербию. Добровольцем. В сводную команду флота. Воевать. Миротворцем. На помощь славянским братьям. Обязаны передать по команде. Пусть наверху решат.
Он с испугом уставился на Ольховского и поспешно добавил, уже гораздо менее решительно:
— А что такого? У вас, говорят, у самого сын в Сербии, тоже сражается. Так что можете меня понять… товарищ капитан первого ранга. Что с вами? Петр Ильич? Да что я такого сказал-то!.. Вахтенный!! Доктора к командиру!!
Полежав в каюте и развеселившись рассказом Иванова-Седьмого, все ему объяснившим, это напоминало визит заботливого родственника к постели больного, Ольховский призвал Колчака. И посвятил его в происшедшие с ним сегодня события, стараясь не упускать деталей.
— Ну? — сказал он. — И что ты обо всем этом думаешь?
— Теперь понятно, с чего ты так разволновался, — покивал Колчак. — Не переживай, ни в какую Сербию, пока я жив, он не поедет. Из трюмов живой не вылезет, гнида. Нервный ты стал. Не успел даже узнать, что у нас тут без тебя было — а уже с колес. Значит, слушай. Ко мне Столыпин приезжал. Вернее, к нам, но тебя не было.
— Кто-кто?
— Ну кто. Тезка твой, Петр Аркадьевич. Великий реформатор.
— Еще один реформатор, — простонал Ольховский. — Чего надо?
— Во-первых, он хочет проводить аграрную реформу.
— Слава Богу. Дозрели, наконец. Не препятствовать.
— Во-вторых, у него, говорит, точные сведения, что его заказали браткам. И скоро шлепнут.
— Ну, значит, не проведет, — философски отозвался Ольховский. — Ты смотри, серьезные ребята эти аграрии. Им поперек не становись. Не хотят, а.
— Вот он нас и просил поторопиться. — Колчак взял со стола стакан с принесенным доктором жасминовым чаем и передал Ольховскому на диван.
Ольховский отхлебнул, покривился и указал на тумбу письменного стола, где жила коньячная бутылка. Щеки его порозовели, глазам вернулся блеск.
— И как же мы еще, интересно, поторопимся? — усмехнулся он. — Разнесем из всех стволов Кремль по камням?
— Я ему и говорю: «Ваше превосходительство, вам нужны великие потрясения, а нам нужна великая Россия». И что он мне отвечает? «Позвольте, — говорит, — я эту фразу сегодня употреблю на заседании кабинета министров?»
— Политик, — пожал плечами Ольховский. — И на чем расстались?
— В общем, на том и расстались. Но он все напирал на то, что нельзя останавливаться, пока цель не достигнута, иначе все усилия насмарку.
— Государственный ум. Прямо откровение.
