Интересно сложилась судьба Иванова-Седьмого. Он издал мемуары за собственный счет, после успеха книги права на издание купило крупнейшее московское издательство «ACT», а полудохлый, но умственно активный «Лентелефильм» предложил ставить сериал. Иванов-Седьмой не мог доверить чужому человеку писать сценарии, ушел из музея, освоил профессию сценариста и всю оставшуюся жизнь проклинал и поносил режиссеров, ничего не смыслящих во флотских делах и вообще в литературе. Однако пережил свой звездный час: после выхода первых восьми серий он получил премию «Ника» за лучший телесценарий. «Моя жизнь состоялась!» — сказал он со сцены, поднимая статуэтку над головой.
Ольховский служил на «Авроре», сколько позволяло здоровье и Управление кадров. Половину собственных денег он вложил в реставрацию корабля, мечтая о времени, когда офицеры «Белфаста» почернеют от зависти. Взрослый сын продолжал быть несчастьем их семьи. После инфаркта Ольховский вышел в отставку и занял место директора музея. Здесь его жизнь. Надо отметить, что, поправившись, он стал гораздо спокойнее и здоровее, очень следит за собой.
Матросы разъехались. Бохан построил большой дом в деревне. Сидор приобрел автосервис в Курске, но прогорел. Больше других преуспел Макс. Он взял в аренду знаменитый «Сайгон», выкинул оттуда магазин и отделал роскошное кафе с фотографиями знаменитых некогда завсегдатаев. От Бродского до Боярского. Портреты украшены автографами — кто еще жив, конечно. Автографистам вручили карточки на бесплатное обслуживание. Расчет был верен: место стало модным центром Невского. Цены ломовые, но и народ ломится: вдруг он будет пить кофе за стойкой рядом с Розенбаумом. Макс окончательно облысел, что не помешало ему жениться на красавице и изменять жене с любовницей-красавицей. Когда при нем заговаривают о Москве, он ласково улыбается и говорит: «Засаживали мы ей по шесть дюймов. Жить надо в Петербурге».
Серега Вырин женился на дочери богатого гангстера и вложил деньги в папин бизнес. Ездит на «ягуаре». С чужими нагл, но своих боится.
Кондрат вдруг организовал частные охранные курсы. Плюха у него страшная.
Груня эмигрировал в Данию, сел на социал, поселился в Христиании с хиппи и нарками. Стал у них активистом движения за закрытие атомной электростанции в соседней Швеции.
Много лет спустя, на День Флота, родной корабль посетил замполит. Вечером он напился с офицерами и плакал, отвернувшись от телекамеры.
Осталось сказать только о Шурке. По возвращении он женился на своей Майе. Московского пая как раз хватило на двухкомнатную квартиру. Майя очень хотела мальчика и, когда родилась девочка, переживала страшно.
— Девочка — это замечательно, — сказал Шурка, целуя на крыльце роддома одеяльный конвертик. — Это к тому, что войны не будет. А когда родится мальчик, у него будет старшая сестра. Пусть нянчится.
«Делай что должен, и будь что будет».
«Надежда в Бозе, а сила в руце».
— Леня, ты совсем не интересуешься перестройкой, — упрекнула жена из-под вороха газет, в то время как телевизор сулил крушение Ленинграда по всем статьям вплоть до кислородного голодания.
— Да, — флегматично согласился Звягин, — я совсем не интересуюсь перестройкой. — Он перелистнул атлас кошек, изданный в ГДР, которая ныне уже не существовала. — Ты знаешь, чем отличается сиамская пуховая от сиамской короткошерстной?
— Ты аполитичен! — с негодованием констатировала жена.
— Я аполитичен, — кротко кивнул Звягин, любуясь кошачьим портретом.
— А в газетах пишут…
— Я знаю, что пишут в газетах.
— Что же?
— Все то же.
— А именно?
— Что жрать нечего. Что Союз разваливается. Что экономика впадает в столбняк. Что выгоны не разгружены, депутаты продажны, прошлое трагично, будущее мрачно, а вообще я не люблю коллективных неврозов.
— А что ты любишь? — поинтересовалась жена.
— Чтобы было интересно. И лечить людей. Первое — от характера, очевидно, второе — от профессии.
— А это тебе не интересно?! — и она, с характерными интонациями учительницы с двадцатилетним стажем, стала читать о благополучном пенсионерстве палача, пытавшего Вавилова.
— Я бы его убила! — с прямотой звенящей юности отчеканила дочка, появившаяся в дверях.
— М-да? — зевнул Звягин. — И как же бы ты его убила?
— Расстреляла!
— Из чего? Из косметички?
Всклубился легкий семейный спор о преступлении и наказании, причем насколько агрессивна и непримирима была женская часть семьи, что школьница, что школьная учительница, настолько же добродушен и покладист был муж и отец семейства.
— Можно подумать, ты не носил офицерскую форму!
— Что выдавали, то и носил.
— Как ты можешь, с твоим равнодушием к людским страданиям, быть врачом!
