Игорь продолжал рыть себе яму с усердием китайского землекопа.
— Вы меня проводите? — спросила (позволила! предложила?) Лена. Он слегка засуетился на месте.
В голове всегда есть место расчету — в первом ли ряду, в пятом ли… Карьера для аспиранта! Цепь поступков уже рисовалась ему. Другое дело — он отнюдь не был готов совершить их все. «Если бы…» — мечтания обычные: если б женился на дочке министра, если б вылизал тому-то… Большинство «если» сразу и навсегда переходят в область нереализованных возможностей: нельзя винить человека в том, что разум его отмечает реальные средства для достижения цели; так мысль о подлости не равна ее совершению.
Но для Вали подлость его высветилась, как прожектором. Заискивать перед уродиной!.. А что — удачный брак, родители в восторге, и чтоб подняться на ступеньку вверх, изволь спуститься на голову вниз. Как видим, мысль ее изрядно опережала события — что и свойственно горячей юности.
Игорь пошел провожать Лену до такси, чувствуя себя обольстителем с той стороны, что была обращена к ней, и предателем — с той (задней!), что была обращена к Вале. «Ничего страшного, подумаешь. Перетопчешься!»
Можно любить бандита, подлеца, но не лакея!
Когда он поднялся обратно, ее уже не было.
— Девочка хорошая, но надоела.
— На вид она недотрога.
— Черти в тихом омуте.
— Это пикантно. И долго ты ее приручал?
— Три вечера.
— Совсем ручная?
— Абсолютно. Исполнение всех фантазий.
— Ты пресыщен, если собираешься ее бросить.
— Пока не хочется расставаться с ней вообще. Так, иногда…
— Уступи мне!
— Прошу. Сколько дашь? (Смешок.)
Первый голос из-за тонкой двери ванной принадлежал Игорю, другой — его приятелю Алексею. В руках Вали покосился поднос с грязной посудой, который она несла на кухню: звякнули вилки и ножи. Этот вечер, проведенный вместе по инерции, был явно лишним. Инерция уже разносила их.
Фанфаронство — признак бессилия, но оскорбленная девушка мало способна к логическому анализу. Не было желания вышибить тонкую дверь, увидеть лицо и плюнуть в него; не было даже омерзения. Лишь легкая спокойная пустота там, в груди, где раньше что-то было.
— То-то он, поди, удивляется, куда пропала несуществующая дочь академика Петрищева, — засмеялся Джахадзе.
— Каждому свое, — безжалостно сказал Звягин, разворачивая газету.
— Слушайте! — возвестил Гриша, не отрываясь от зачитанной книжки. — Прямо к месту: «Женщину теряешь так же, как теряешь свой батальон: из-за ошибки в расчетах, приказа, который невыполним, и немыслимо тяжелых условий. И еще — из-за своего скотства». А?
— Это еще что за любовник-милитарист? — удивился Звягин.
— Эрнест Хемингуэй. «За рекой, в тени деревьев».
— Настоящий мужчина не допустит скотства, — поднял палец Джахадзе.
Стихотворение называлось «Стройплощадка». Фамилия с несомненностью свидетельствовала, что написал его Ларик.
— Валька, так это он? — подруга ткнула в газету.
Легкий укол ощутила Валя. «Смену» читал весь Ленинград.
Значит, он не пропал без нее, не уехал, — он печатает стихи, его теперь знают… Тень обмана, шорох кражи язвили ее: из-за нее он пишет стихи, она вдохновила его, — а сама вот, здесь, одна. Стихи по праву принадлежат ей, одной из всех, а она должна делать вид, что не имеет к этому отношения!.. Если б он продолжал бегать за ней — можно повести носом, отвернуться презрительно; или наоборот — показать признательность, здесь ей было бы приятно… и вот — набрался чувств, и теперь выставляет их напоказ.
Пренебрежительно повела плечиком, вернула газету:
— Так себе стишки… ничего.
— А ты знала, что он пишет? — Полгруппы уже запрудили коридор, заглядывая друг другу через плечи.
И — гордость: все знают, как он по мне сох.
— Понятия не имела. — Спохватилась, что, значит, чего-то самого ценного, важного в нем не знала: — Я никогда этому не придавала значения. — И опять прозвучало плохо: не придавала — значит, не разглядела, не поняла, а теперь поздно…
Она была слишком женщиной, чтобы не сомневаться в реакции подруг: он талантливый, пробросалась, и с Игорем не вышло у тебя, больно много о себе мнишь, так тебе и надо…
