Тут есть над чем задуматься, но думать им оказалось некогда. Потому что ребята с вечернего Ан-24 оказались уже вооруженными группами именно в тех местах, где надо. Блокировали вокзал и аэродромную технику, все выходы на поле и подходы к полосе, а первым делом ворвались в радиоузел и диспетчерскую. Полностью взяли аэропорт под контроль, чтоб, значит, никто уже не мог помешать. Четкая работа.
Чехи, однако, ребята ведь тоже ничего, когда-то они и немцев били, на топот насторожились, черт-те чем пахнет! тревога! Устроили в дверях свалку, успели аппаратуру разбить, рубильники замкнуть, предохранители сгорели, погасло везде, темнота полная, никакого навигационного обслуживания, никакого наведения — умер аэропорт.
А небо уже гудит, ломится, первый Ан-12, огромный пузатый транспортник, заходит прямиком на полосу, посадочные фары включены — и спокойно садится.
Первым бортом садился лично командир дивизии, генерал-майор Остапов, и следом — интервал одна минута! — садится вся дивизия.
Из первой машины тут же выкатываются «газоны» с десантниками и мчатся к зданиям, из второй выезжает электростанция и врубает прожектора, заливает все светом, и через сорок минут вся дивизия уже на земле, машины заруливают на основную стоянку, на запасную, на рулежную площадку — каждый экипаж знает свое место и очередь, отрабатывалось, и очищают место следующим, открываются аппарели и бэтээры несутся в рассветный город — занимать телевидение, радио, железнодорожный и автовокзалы и тому подобное. Последний самолет еще садится — а с первого уже мчатся по городу указанным на подробной карте маршрутом, благо улицы пустые.
Через два часа город был взят — без единого выстрела. Вот так это делается — если по-настоящему, всерьез и с подготовкой. Так что — не надо: умели, умели.
Тот Ан-24 был летающим диспетчерским пунктом. Он ко времени вырулил в перспективу полосы и давал пеленг по радиомаяку, обозначившись бортовой подсветкой. А четверо с фонарями обозначили начало посадки и направление.
Блестяще была операция спланирована, и блестяще проведена.
Ну, а наутро чехи просыпаются — ах! что такое: город занят русскими. Что, как? вот так… уже все, и совсем не больно.
На самом деле больно им было, конечно. Плакать стали, плакаты писать: «В 45 — освободители, в 68 — оккупанты». Поначалу на тротуарах собирались, в дискуссии пытались вступать, листовки совали. Я говорю: «Какой же я оккупант. Если б я был оккупант — я бы спал в твоем доме с твоей женой, а ты бы спал на улице. А так ты спокойно спишь в своем доме со своей женой, а я сплю на голой земле под танком».
Потому что в Чехословакии была контрреволюция, у них уже было готово обращение к НАТО, и если б мы туда не вошли — через сутки вошли бы западные немцы. И дело могло запахнуть Мировой войной. Вот потому так это было в секрете подготовлено и спланировано, и четко и молниеносно проведено. Мы вошли, все заняли, а соваться на открытое столкновение с нами ФРГ, конечно, уже не могла — это война с нами сразу[12].
А ведь это — немцы. Лучшие вояки в мире. Там ведь не только мы были — и румыны, и венгры, и немцы из ГДР. И когда пошли все беспорядки, бучи, бутылки с зажигательной смесью кидали, листовками закидывали — только в немецкой зоне был абсолютный порядок.
Немцы с ужасным удовольствием произносили (как это есть немецкое специальное такое слово?): «Мы
Заходят — вот им нужна водоколонка. Вокруг колонки проводят по асфальту белый круг: это — запретная зона. Где-нибудь сверху торчат часовые. Кто приближается — «Цурюк!». Заходит за черту — очередь.
И все. Полный порядок был в немецкой зоне. Это они умеют[13].
— Ну? а ты чего?
— Чего-чего… Прострелили бочки с соляркой, что на броне, мать их еб. Потом еще накинули одеяло на триплексы. А потом еще сука какая-то кинула бутылку, бля. Ну и загорелись. Встал я, все равно ничего не видно, дым в машине, горим на хуй. Стреляют ни стреляют, выскакивать надо. Я люк открываю, на нем одеяло, стягиваю его, а там стреляют. Ну, мы еще сколько-то времени дым поглотали внутри — выскочить-то недолго, может наши отгонят их, наконец. А ни хуя-то, бля.
Выскакиваю — а кругом асфальт горит. Солярка на него хлещет со всех дыр и горит, и асфальт уже плавится и горит: озеро.
Ну чё. Прыгнул — и прилип с ходу. Прилип — и упал на четыре кости. И у меня сразу сапоги горят, и руки горят, и комбинезон горит.
А на руки сразу асфальт налип комьями — и горит, и ноги тоже, и сапоги, колени, все. Напалм, понял!
Ну, жить захочешь — пойдешь. Быстро! горишь! давай! вот я в запале, встать сразу трудно, то ли как, то ли на четвереньках, с рук мясо горящее с кусками асфальта отрывается, пошел тягом-скоком. До тротуара, газон, давай по траве кататься.
