У любого человека есть своя жизненная программа. Он обычно про это не знает, а она есть. И сил ему в жизни отпущено ровно на эту программу. А уж это у всех по-разному, кому сколько отмерено. И вот бывает человек пашет, как конь, рвет пуп, ломает горб, преодолевает препятствия как танк — и вдруг р-раз! кр-рак! — и сломалась пружина. Выполнил свою программу. Надорвался. Слишком круто свой путь таранил. И больше он ничего не может. Жизнь еще продолжается, а судьба уже кончилась.
Ему-то кажется, что это он просто не хочет. Расхотел. А захотел бы — так смог. Ничего подобного! Это он НЕ МОЖЕТ. А нежелание — это просто выражение его неможения. Он-то себе объясняет, что это воля у него слабая, характера не хватает, лень одолела: а захотел бы — так смог, конечно. А потом начинает себе объяснять, что не нужны ему эти все карьеры и успехи, презирает он их, все там грызутся, готовы друг друга предать, продохнуть от работы некогда, а от нее кони дохнут, от работы, шла б она на хрен. Человеку не много надо: поесть, выпить, поспать в тепле, с друзьями поговорить. И незачем мучиться.
Бомж — это наш русский Будда. Не делай ничего, довольствуйся минимальным, получай удовольствие просто от жизни. Так Седой однажды сказал. Он любит философствовать. Я спросил: ага, а если в Париже бродяги под мостами живут и ни хрена не делают — так это французские Будды? А в Лондоне при Оливере Твисте жили английские Будды? Он подумал и сказал, что я прав. Мы заграницу ни хрена не знаем, поэтому все, что не соответствует порядку и здравому смыслу, считаем типично русским. А на самом деле везде люди одинаковы. Хотя, конечно, африканца с эскимосом равнять нельзя.
А я себе представляю огромный аквариум. И в нем происходит кишение планктона. Планктон стремится наверх, но там всем места не хватает, поэтому эти микроорганизмы толкаются, борются, и самые сильные оказываются наверху. А послабее — под ними. Все кишат вверх-вниз и по сторонам, но чем сильнее эти микропупки, тем более верхний слой занимают. А чем слабее, чем меньше активность — тем ниже.
И вот некоторые частички, затолканные другими, может и не очень сильно, но вдруг перестают барахтаться и толкаться и медленно осаживаются на дно. Они даже разного цвета и размера в той пестрой кутерьме, и у них общего только то, что они прекращают всякую активность. Но живые.
На дне плохо. Света мало, кислорода в воде мало, пища — отбросы жизни более здоровых частичек. Но жить можно. Наверху без большого расхода сил не выживешь — а здесь можно. Очень экономичный режим. И безопасный. Ты никому не нужен, только сильному не лезь под ноги.
И постепенно эти донные частички делаются серенькими и одинаковыми. А были очень разными, и каждая опускалась сюда из своего слоя и своим витиеватым путем — но вел путь вниз. То есть болтались по-разному, но утонули одинаково.
Человек — это винтик государственной машины: ага, гнали моей маме такую пургу, рассказывала. Винтики из нашего человека, как из дерьма пуля. Не верите — полюбуйтесь на машину.
Мы свободны, но есть примечание. Свобода здесь как тюрьма: не важно, кем ты был на воле, важно, чего ты стоишь здесь и как себя поставишь.
Вот я и залетел.
Чаще всего бомж умирает в отключке. Обрубившись по пьяни или отравившись. Или ночью во сне. Особенно часов пять утра трудно пережить — мерзнешь сильнее всего в это время, и если просыпаешься — страшная тоска иногда наваливается, вплоть до паники. Легче всего смерть зимой — засыпая, словно согреваешься, а утром уже закоченел.
Мимо лежащих на улице кто не проходил. Поди понюхай — жив или так, гуляет. А если в укромной дыре окочурился — так и лежит, пока по запаху не найдут. Или крысы не сожрут, да.
Потом менты составляют протокол, и труповозка увозит в морг. Но сначала, раньше или позже, вызывают «скорую». А «скорая» бомжей ненавидит и ехать к ним не хочет. Их тоже понять можно: бухой, вшивый, воняет, поди докажи, что ты тоже человек. Где клятва Гиппократа, а где зарплата. И больных до хрена.
Проснулся я от пинка, но не сумел объяснить, что уже проснулся. Со стороны — типа мычал. Да не мычал, а просил оставить в покое. Кому ж понравится от пинков в ребра просыпаться. Это я неосторожно уснул прямо на лавочке, и во сне скатился на дорожку. Маху дал. Неосмотрительно. И рядом, значит, никого из ребят не оказалось, чтоб довести куда-нибудь.
Менты нами брезгуют и руками стараются не трогать. Если кто сдохнет в ментовке — им хлопотно списывать. Они живых сбрасывают на «скорую».
Врач с фельдшерицей аж застонали, глядя на меня:
— Тварь, всю машину завоняет!.. мыть же придется… Осторожно, вшей напустит, сволочь.
А я встать не могу. На носилки они меня буквально ногами закатывали. Погрузили кое-как и повезли.
А выгружают: носилки выволокли с рамы наружу не до конца, так что только передние ручки опираются — и бах ногами на асфальт! Вставай и иди! А я не могу, хоть и встряхнуло.
