А ее он все равно не может забыть и продолжает любить. И он только хочет скорее умереть и на небе дожидаться любимой, потому что там, в том мире, есть справедливость, и любовь, и счастье, и верность.
Но Синяк — человек циничный. Он понимает, что скоро сдохнет, и поэтому всех в глубине души ненавидит. Жестокий он, не люблю я его.
— Кому ты бейцы крутишь, Ромео, — заржал он: с подлинкой гнусненькой заржал. — Все пацаны давно знают: не учился ты ни в какой Москве, не играл никаких ролей, не был женат ни на какой красавице! Ты так — огрызок, рабочий сцены или как там это в театре. Ну, стал вольным человеком, ну, стал помойщиком, что ты все понты кидаешь, тебе че, десять лет? Тут че, проституток мало видели, хоть красивых, хоть нет?
Тут Актер с удивительной сноровкой дает Синяку в глаз. Прямо через костерок, сидя. И тот катится вверх тормашками.
— Ладно, — говорит Актер, как трезвый. — Ни в любовь, ни в верность, ни в чистоту никто сейчас не верит. Особенно вы, крысы помойные. Тогда слушайте, гады, и больше вы меня не услышите.
Я и в прежней жизни был говно, и в молодости был говно. Вот такой родился. Урод. Морда поганая, сам слабый, из рук все валится. И в школе был двоечником, и во дворе мне пенделей давали. И в старших классах стали пацаны с девочками ходить, а на меня-то кто посмотрит. Да у меня и смелости не хватало подойти и предложить там погулять или чего. Кто с таким пойдет, чего на издевку нарываться. И денег у предков не было, чтоб хоть прикинуться нормально. Батя бухал… ну, как положено.
А в армию меня взяли в стройбат, и на вторую ночь, в учебке, чурки меня трахнули. Они старшине деньги отдавали, посылки отдавали, он их покрывал. После учебки только, когда по частям раскидывали, попал я на Север, там из нашей роты никого не было, так хоть жить можно было.
А после дембеля вернулся — куда идти? Даже на стройку подручным и то места заняты. А тут батя помер. Пришел выпивший, лег и утром не проснулся. Хоронить надо.
С работы тоже его пришли. А он в театре нашем работал. Рабочим сцены. На поминки поехали к нам после кладбища из них тоже несколько человек. Слова, как положено, помянули. А мать к ним подкатилась — сына, значит, не возьмете на место отца? Он же у вас столько лет проработал.
Короче, взяли меня на это место. Работа не бей лежачего. Но скучно — они старики все, четыре человека еще. Плюс плотник, пожарный, вахтерши-старухи.
А она… в общем… актриса. Молодая. Довольно так ничего. Как-то проходит мимо за кулисами — посмотрела так: «Вы здесь работаете? Недавно? А я раньше вас не видела».
И — все. Запал я. Глаза ее серые как вспомню, голос как услышу — и думать больше ни о чем не могу.
А как ухаживать? С моими-то данными? Хоть внешность, хоть образование, хоть по деньгам.
С получки купил ей букет и вручил. А она засмеялась: «Так ведь сейчас не после спектакля», — говорит. Но вот стали мы с ней иногда при встречах разговаривать. А что разговаривать? Она скажет что-нибудь, а я мычу и головой киваю. А сам спектакли стал слушать. Учиться красиво разговаривать, как у актеров по роли. Н-ну… преуспел не сильно… и тем более не сразу.
Узнал, когда у нее день рождения. И заранее с получки купил ей «Шанель». Ну, я знал, чего на рынке купил, за эти деньги — польская подделка, но настоящую мне не потянуть было, да и в магазине не было.
А у них-то, артистов, тоже зарплаты не очень. Откуда она разберет, что там. А если и разберет — ну, подумает, что меня обманули: время такое, все всех обманывают.
Ребята надо мной уже посмеиваются. Влюбился. Советы подают. Мол, эти актеры, они прямо в гримерках трахаются. А я про это и знать ничего не хочу.
— Они правда там трахаются? — спросил вернувшийся Горшок.
— Да они щас минет прямо на сцене делают, — сказал Синяк.
— Всем заткнуться. Пусть говорит, — велел Федя, проснувшись.
— А чего говорить. Это чуть не год продолжалось. Она в общаге жила, в многосемейке в комнате, я ее стал ждать через улицу и на репетиции провожал. Но не слишком часто, чтоб не надоедать. А после спектаклей они вместе все уходили и уже потом расходились по улицам, куда же мне.
Короче, понял я, что как ни верти — а все одно говорить ей все надо. И вот однажды в перерыве репетиции подошел к ней так, отозвал в сторонку, и все сказал.
— Чего сказал-то?
— Ну чего тут говорят? Что люблю. Жить без ее не могу. Понимаю, что ее не стою. Но прошу выйти за меня замуж. Буду преодолевать любые трудности. На руках ее носить. В бизнес пойду, поднимусь. Она еще сможет мной гордиться. О детях мечтаю. Буду хорошим отцом.
— Засмеялась, наверное, точно?
