«В 1922 году он ошеломил нас… взрывом печатного текста эти слова и фразы обрушились на нас, как дар языков», – вспоминала автор журнала «New Yorker» Дженет Фланер[4].
Но поначалу ощущение сенсации вряд ли было массовым: роман Джойса в США был выпущен отдельным изданием лишь в 30-е годы. Жившая преимущественно в Париже теоретик литературы Гертруда Стайн была вынуждена на собственные средства публиковать свои произведения, которые зачастую казались совершенно невразумительными тем, кто действительно пытался их читать. Сообщали, что одна из ее книг была распродана в количестве всего 73 экземпляра за первые 18 месяцев после публикации. Ф. Скотт Фицджеральд также стремился обновить американский роман и после публикации «Великого Гэтсби» в 1925 году считал, будто преуспел. Но хотя по содержанию его романы были сугубо современными – с флэпперами (эмансипированными девицами), бутлегерами и прочими многочисленными порождениями города, – стиль остался бесспорно традиционным.
«Душой Фицджеральд принадлежал к XIX веку», – говорит Чарльз Скрибнер-третий, бывший глава издательства «Charles Scribner's Sons», публиковавшего произведения и Фицджеральда, и Хемингуэя на протяжении большей части их литературной карьеры. – «Он завершал великую традицию, был последним из романтиков. Он был Штраусом».
А Хемингуэй – Стравинским.
«Он изобретал новую манеру и тональность, – объясняет Скрибнер. – Он полностью принадлежал ХХ веку»[5]. Как заметил примерно в то же время один известный критик, Хемингуэй преуспел, делая для литературы то же, что Пикассо для живописи: после дебюта «примитивной современной манеры» кубизма Пикассо и резкой, отрывистой прозы Хемингуэя, все изменилось навсегда. Современность обрела своих популярных творческих лидеров.
Кроме того, роман «И восходит солнце» сразу помог Хемингуэю утвердиться на позициях выразителя мнений своего поколения и иконы стиля. До первой публикации данного романа с речами выступал преимущественно Фицджеральд. В те дни писатели занимали видное место на всенародной трибуне. Кино было еще в новинку, до появления телевидения оставались десятилетия. Романы и рассказы служили основным развлечением для широкой публики. Фицджеральд приобрел известность в масштабах всей страны. Его новые произведения читали запоем и обсуждали с тем же воодушевлением, с каким сегодня восторгаются финалом любимых телесериалов – таких как «Клан Сопрано» или «Безумцы». Студенты Йельского университета стекались на вокзал Нью-Хейвен в ожидании, когда поездом привезут тираж журнала с очередными публикациями Фицджеральда[6].
Однако с точки зрения Фицджеральда, его поколение было большей частью декадентским, пропитанным шампанским. «Великий Гэтсби» стал Библией эпохи джаза, к изобретению которой сам Фицджеральд в немалой степени приложил руку. Если рассматривать его как ловкого хроникера тех времен, то он так же побуждал к жизни, как подражанию искусству: многие брали за образец колоритные персонажи Фицджеральда, а также самого Фицджеральда и его эмансипированную жену Зельду.
«Скотт задал темп эпохе, – писала Зельда годы спустя, – и сюжет, благодаря которому она могла эффектно подать себя»[7].
Дебютный роман Хемингуэя в значительной мере изменил этот темп. Своим выходом он известил его поколение, что оно все же не легкомысленное – скорее потерянное. Первая мировая война погубила всех, значит, все имели полное право на неумеренные алкогольные возлияния, и преимущественно в Париже. В Америке интеллектуальная прослойка с ликованием восприняла имидж потерянного поколения – данный термин Хемингуэй позаимствовал у Гертруды Стайн и популяризировал в своем романе. В сущности, «И восходит солнце» стал новым справочником по современной молодежной культуре. Парижские кафе были заполнены потенциальными персонажами «Солнца»: пьянствующий Джейк Барнс и леди Брет Эшли с ее напускной пресыщенностью вдруг сделались ультрамодными образцами для подражания. Появлялись и течения других поколений – битники, поколение X, поколение Миллениума, – но ни одно из них не было романтизировано так, как это первое молодежное движение, для многих по-прежнему окруженное слегка поблекшим ореолом.
В то время никто, казалось, не смог бы стать лучшим посланником этого изысканного потерянного мира, чем сам Хемингуэй, – благодаря тому, что пиар-машина рекламировала его наряду с персонажами «И восходит солнце». Люди, отвечавшие за маркетинг романа Хемингуэя, прекрасно сознавали, как им повезло: они получили два заманчивых сюжета по цене одного. Вскоре стало очевидно, что на самого Хемингуэя аппетит у публики ничуть не меньше, чем на его произведения, и писатель вместе со своей командой был только рад угодить ей. Так возник автор новой породы – мозговитый, но мускулистый, ничуть не похожий на Пруста и подобных ему невзрачных отшельников. Почти сразу после выхода романа «И восходит солнце» по меньшей мере в одном СМИ отметили возникновение «культа» Хемингуэя на двух континентах сразу.
