Данное утверждение было верным раньше и остается таким по сей день. На страницах романа «И восходит солнце» почти нет следов буржуазной морали. На них открывается мир, цель людей в котором – радовать себя, даже если их поступки не доставляют им удовольствия. У читателя, скованного запретами, он способен вызвать трепет, сравнимый с тем, какой испытывает вуайерист. В мире «Солнца» ответственность, верность и упорядоченность выглядят неказистыми обитателями далекой пуританской страны.
Разумеется, во многом притягательность романа объясняется спецификой эпохи, которая в нем описана, хотя в действительности Париж Хемингуэя мог быть даже более сексуальным и порочным, чем Париж романа «И восходит солнце», а поездки автора в начале 20-х годов в Памплону – гораздо более разнузданными, скандальными и сумбурными, чем в его беллетризованном пересказе. И творческие люди, и тореадоры в равной степени были готовы убивать и быть убитыми, чтобы возвыситься в соответствующей сфере. И в той, и в другой кто-нибудь обязательно должен был выиграть, а кто-нибудь – проиграть. Ведь на карту было поставлено слишком многое, особенно для Хемингуэя. Он знал, чего хочет добиться и кем быть, и никто и ничто не могло встать у него на пути.
В 1921 году вся Америка только и говорила, что о молодом писателе со Среднего Запада. Он обладал всеми достоинствами нового автора, вызывающего острый интерес: был честолюбивым («Я хочу быть одним из величайших писателей, какие когда-либо жили на свете, а ты?» – однажды сказал он другу), на удивление молодым (свою первую книгу опубликовал, когда ему было 23 года), плодовитым, энергичным и неоднозначным[33]. Все складывалось как нельзя лучше для его издателей: этот человек был создан для того, чтобы стать голосом послевоенного поколения, притом весьма прибыльным. Старшим он внушал тревогу, сверстники обожали его и подражали ему. Социальные ритмы начинающегося десятилетия уже послушно следовали росчерку его пера. Звали этого писателя Ф. Скотт Фицджеральд.
А между тем у него на родине, на Среднем Западе – точнее, в Чикаго, – назревала конфронтация, о которой Фицджеральд пока не знал. Еще один честолюбивый будущий писатель следил за успехами Фицджеральда и готовил нечто вроде узурпации власти. Слава Фицджеральда вдохновляла его, однако этот будущий писатель считал, будто его рассказы поверхностны и кружат головы обилием девиц-эмансипе, розыгрышей студентов из «Лиги плюща» и пузырьков шампанского. И потом, что нового в его текстах? Хотя Фицджеральд и пишет о новом поколении, он продолжает изъясняться фразами прежнего. А разве так называемый голос поколения не должен поражать подлинной новизной, новым способом сплетать слова в предложения? Его эпитеты такие устаревшие, поистине викторианские!
Пора устроить революцию. По крайней мере, так считал в то время еще неизвестный соперник Фицджеральда, который вскоре воспользовался случаем, чтобы очутиться на острие этого бунта. В своем мнении молодой человек был не одинок: он уже успел обзавестись последователями, как основатель какого-нибудь секты. Впрочем, секта эта была невелика: ее составлял единственный приверженец, а именно невеста писателя. Больше никто в целом мире не слышал о литераторе Эрнесте Миллере Хемингуэе. И неудивительно, что о нем не слышали. Он еще не успел опубликовать ни единого рассказа.
Однако его невеста Хэдли Ричардсон – крепкая и неизменно оптимистичная рыжеволосая особа на восемь лет старше своего жениха – нисколько не сомневалась, что ему суждено стать прославленным писателем и даже культурным символом. Поначалу она не чувствовала этой удивительной и «чудесной веры в его будущее», однако он быстро переубедил ее[34]. Вскоре жизнь пары уже была посвящена строительству его карьеры. Хэдли писала ему письма, полные благоговения, превозносила его честолюбие и прямо-таки умоляла позволить ей стать его «помощницей»[35].
Никто не чувствовал большей уверенности в том, что ему уготовано большое будущее, чем сам Хемингуэй. Он не просто верил, что способен мастерски сочинять современные истории, но и знал, что его собственная история – мастерски написанный, современный шедевр. Харизматичность Хемингуэя не вызывала сомнений. Привлекательное лицо было приятным, с полными губами и симметричными чертами, а внимательный взгляд выдавал проницательность. Глаза «не могло ослепить даже солнце», как позднее писал Фицджеральд об одном из своих персонажей[36].
