Они пошли сначала вверх, по крутой лесной тропинке, потом вдруг остановились у глубокого, тёмного и обрывистого оврага. Голландец Михель соскочил с утёса, как будто это была какая-нибудь низенькая мраморная лесенка. Но Петер чуть было не упал в обморок, потому что Михель сойдя вниз вдруг сделался ростом с колокольню и, протянув Петеру руку длиной с мачтовое дерево, ладонь которой была шириной с трактирный стол, закричал голосом, звучавшим подобно погребальному колоколу: «Садись только ко мне на руку и держись за пальцы, тогда не упадёшь!»
Дрожа от страха, Петер исполнил приказание: поместился на ладони и изо всех сил ухватился за большой палец великана.
Он стал опускаться всё ниже и ниже, но, несмотря на это, к его удивлению, темнее не становилось. Напротив, в овраге делалось всё светлее, так что Петер не мог долго смотреть на такой свет. А Голландец Михель, по мере того как Петер спускался, делался ниже и принял свой прежний вид, когда они очутились перед домом, таким маленьким и хорошим, какие бывают у зажиточных крестьян в Шварцвальде. Комната, куда вошёл Петер, ничем не отличалась от комнат других людей, разве только тем, что там никого не было. Деревянные стенные часы, огромная изразцовая печь, широкие скамейки, на полках утварь – всё здесь было так же, как и везде. Михель указал Петеру место за большим столом; затем он вышел и вскоре вернулся с кувшином вина и стаканами. Он налил, и они стали болтать. Михель говорил о людских радостях, о чужих странах, о прекрасных городах и реках, так что, в конце концов, Петер почувствовал страстное желание повидать всё это и откровенно сказал об этом Голландцу.
– Если бы у тебя и было мужество и желание предпринять что-нибудь, всё равно твоё глупое сердце заставит тебя содрогнуться. Возьмём, например, оскорбление чести, несчастье, из-за которого рассудительный человек не должен огорчаться. Разве ты что-нибудь почувствовал в своей голове, когда тебя вчера назвали обманщиком и негодяем? Разве тебе сделалось больно в животе, когда пришёл пристав, чтобы выгнать тебя из дома? Ну, скажи же, где ты почувствовал боль?
– В сердце, – сказал Петер, приложив руку к поднимавшейся от волнения груди. Ему казалось, что его сердце сейчас выскочит.
– Ты вот – не поставь мне это в вину – разбросал много сотен гульденов негодным нищим и разному сброду! Какая тебе от этого польза? Они желали тебе за это здоровья и Божьего благословения? Так, но сделался ли ты от этого здоровее? За половину этих промотанных денег ты мог бы держать врача. Благословение… да, хорошо благословение, если у тебя описывают имущество и самого выгоняют! А что заставляло тебя лезть в карман, как только какой-нибудь нищий протягивал свою изодранную шляпу? Не что иное, как твоё сердце, и только твоё сердце! Не язык, не руки, не ноги, а сердце. С тобой было то, как справедливо говорится, что ты слишком близко принимал всё к сердцу.
– Но как можно приучиться, чтобы этого больше не было? Вот сейчас я стараюсь сдержать сердце, а всё-таки оно так и бьётся, и мне делается тяжело.
– Где уж тебе, бедняга, – воскликнул Михель со смехом, – что-нибудь тут сделать! Вот отдай-ка мне эту едва бьющуюся вещицу – тогда увидишь, как тебе будет хорошо!
– Вам? Сердце? – в ужасе воскликнул Петер. – Чтобы я умер на месте? Никогда!
– Да, если бы вздумал извлечь сердце из тела какой-нибудь из ваших господ хирургов, тогда, конечно, тебе пришлось бы умереть. Что же касается меня, то это другое дело! Вот, войди и убедись сам.
С этими словами он встал, отворил дверь и ввёл Петера в другую комнату. Сердце Петера сжалось, когда он перешагнул порог, но он не обратил на это внимания, – так поразило его странное зрелище, представившееся ему. На нескольких деревянных полках стояли склянки, наполненные прозрачной жидкостью, и в каждой находилось по сердцу, а на склянках были приклеены ярлыки с надписями, которые Петер с любопытством стал читать.
Здесь было сердце пристава в Ф., сердце Толстого Эзехиеля, сердце Короля Танцев, сердце главного лесничего; там – шесть сердец барышников, восемь – офицеров-вербовщиков, три – биржевых маклеров; словом, это было собрание самых уважаемых сердец на двадцать часов расстояния в окружности.
– Смотри! – сказал Голландец Михель. – Все они сбросили с себя жизненные тревоги и заботы. Ни одно из этих сердец уже не бьётся тревожно и озабоченно, и их прежние владельцы чувствуют себя превосходно, так как выгнали из своего дома беспокойных гостей.
– Но что же все они теперь носят в груди вместо них? – спросил Петер, у которого от всего этого голова пошла кругом.
– Вот что, – отвечал Михель, вынимая из шкатулки каменное сердце.
– Как? – проговорил Петер, чувствуя, что его охватила дрожь. – Сердце из камня? Но послушай, господин Голландец Михель, от этого должно быть очень холодно в груди?
