Утром было нехорошо, от смеси консервированного яблочного пюре с рокасетом, которую ему большим шприцом в рот дали девочки из лагерной добровольной службы, его чуть не стошнило, но как-то он это зажевал, выпил всю свою воду и словами попросил принести еще. Питался на выпасе вяло, в голове как будто ходила черная жижа, натекшая из вчерашних мыслей, и он только слушал краем уха, как полубезумный фалабелла Артур хвастается, что как-то там приложил каких-то енотов, и визгливая Артурова болтовня вызывала у Момо почти физическую боль везде, и больше всего ему хотелось, чтобы была ночь и все исчезли. Но до ночи было далеко, а впереди ждала чертова репетиция, и на этой репетиции Андрей Петровский вдруг посмотрел на него как-то вкось и сладким голосом сказал, что придумал «обалденную сцену, обалденную» и что нужна нам сцена как бы битвы слона с как бы разбойниками, слон же хороший? (Сценические идиоты, хором: «Хорооооший!») Не может же он отдать Колобка разбойникам без боя? (Сценические идиоты, хором: «Не мооооожет!») Что слон должен сделать? (Собака Падаван: «Растоптать!» – ах ты ж моя кисонька.) Попытаться их прогнать, конечно. Вот пусть наш прекрасный слон, наш сценический профессионал, ушами хлоооооопает, ногами тооооооопает, хоботом кааааак затрубит! – правда, друзья? Аплодисменты. О, глупый Андрей Петровский, плохой день ты выбрал, сам того не понимая, для объявления войны: мы-то знаем, что слону Момо очень сегодня нехорошо и что в другой день он бы, может, лениво саботировал мерзкую твою идею, сделал бы вид, что не понимает ничего, ногами бы не тогда топал, ушами бы не про то хлопал, хоботом бы пару раз так наподдал, что малолетний Орен Вачовски разревелся бы, а наш фалабелла-дуралей опять бы бросился бежать, как когда лопнула веревка и рухнул фанерный кедр ливанский в твоих дурацких декорациях. Но сегодня слон Момо слаб и уязвим, мать же твою за ногу, Андрей Петровский, и отца твоего Сергея, давно коллекционирующего фольклор в удаленном уголочке ада. И бедный Момо действительно топал ватными ногами и махал несчастными ушами на болящей голове, и только трубить отказался намертво, и все запоминал, ох, запоминаааал.
