– Уже готово, садитесь, – кивнула Соня. – Только хлеб нарежу.
– Через полчаса. Нам еще по переводу беседовать. К сожалению, – еще раз втянув в себя острый баклажанный дух, добавила Алла Андреевна.
Гость, с которым она через полчаса явилась в кухню, был, наверное, ее ровесником. Ну, может, чуть помоложе. Соня давно уже заметила, что именно в возрасте «за сорок» в мужском взгляде появляется то выражение равновесия, в котором нет ни глупого молодого любопытства, ни вялого старческого равнодушия.
Такой взгляд и был у гостя Аллы Андреевны.
– Герман Александрович, мой коллега, – представила она. И уточнила: – Но мне до него, как до Эвереста. А это Соня.
Кто такая Соня, она уточнять не стала. Наверное, это не могло интересовать ее коллегу, тем более такого, до которого, как до Эвереста. Соню же заинтересовал в нем только лоб. Вернее, необыкновенный рисунок морщин у него на лбу. Они были не старческие, а какие-то совсем другие, особенные, и прочеркивали его лоб так замысловато, что напоминали лабиринт.
– Очень приятно, – сказал Герман Александрович.
– Мне тоже, – кивнула Соня.
– Ну хватит, хватит расшаркиваться, – поторопила Алла Андреевна. – Есть же хочется!
С первых дней своей жизни в квартире Дурново Соня заметила: насколько попросту здесь готовят, предпочитая вообще обходиться полуготовой едой, настолько же тщательно относятся к сервировке стола. Особенно удивляли ее даже не костяные подставки под ножи и вилки, которые и во время будничного обеда непременно лежали рядом с тарелками, а то, что в буфете имелось не меньше десятка солонок. Все они были маленькие, потемневшие – Алла Андреевна однажды сказала, что чистить столовое серебро не полагается, – и в них торчали крошечные позолоченные ложечки. Солонка ставилась перед каждым, кто садился за стол. Зачем это надо, Соня не понимала. Неужели нельзя подсолить еду общей солью?
– Герман Александрович, джину выпьете? – предложила Алла Андреевна.
– Спасибо, выпью.
Гость был немногословен. И руки у него были такие, словно он не книжки переводит, а землю пашет, – большие, с узловатыми пальцами. Соня смотрела на его руки с интересом: ей казалось, он не управится со всеми теми штучками, которыми она, следуя здешним обеденным привычкам, уставила стол.
Но Герман Александрович явно не испытывал затруднений со столовыми приборами. Даже наоборот, в его огромных руках они почему-то выглядели особенно естественно. И крошечная ложечка из солонки тоже. И джин он разлил по рюмкам очень умело.
– Все-таки я не понимаю, почему нашу современную прозу в Америке переводить не хотят, – видимо, продолжая начатый в кабинете разговор, сказала Алла Андреевна. – А вы понимаете?
С этим вопросом она обратилась, конечно, не к Соне. Герман Александрович помедлил с ответом.
«Как будто ожидает, что, может, как-нибудь еще и не придется отвечать», – подумала Соня.
Она и сама не понимала, как сумела догадаться о мыслях совершенно незнакомого человека, но почему-то была уверена, что не ошиблась.
– Это как раз понятно, – наконец сказал он. – У наших слишком сознание частит. А это никому неинтересно.
– Что значит частит? – с недоумением спросила Алла Андреевна.
Выпив вместе со всеми джину, Соня вернулась к плите, чтобы положить тушеные баклажаны из сотейника в тарелки. Но тут она обернулась и с интересом посмотрела на Германа Александровича. Интересно, что он ответит?
– Ну, когда много лет всех учили, что богатым быть нехорошо, и вдруг в один день начинают учить, что вот именно надо быть богатым и обязательно делать массаж под солнечным кварцем... Слишком быстрый слом, от этого сознание частить начинает, – сказал он.
– А по-моему, ничего плохого нет в том, чтобы быть богатым, – пожала плечами Алла Андреевна. – Странно от вас такое слышать! По-моему, у вас американская богатая жизнь никогда не вызывала неприятия.
– Не вызывала, – улыбнулся Герман Александрович. Улыбка у него была не веселая, а какая-то... серьезная. – И не вызывает. Но у них принято: если ты чуть получше живешь, то должен для других что-то делать. А мы к Америке подключились, как обычно, не со стороны водопровода, а со стороны канализации.
– И при чем здесь частящее сознание?
– При том, что человек забывает, что две тысячи лет до него происходило. И начинает писать про большие частности. Сильная фактура появляется, приметы быта... А это не то, на чем можно со всем миром договориться. Это не главное.
– А что главное? – спросила Соня.
Вопрос вырвался у нее неожиданно. Она не собиралась вмешиваться в разговор, тем более что ее ни о чем и не спрашивали.
– То же, что и всегда, – пожал плечами Герман Александрович. – Любовь, предательство. Простые вещи.
– Соня, садись же наконец, – торопливо проговорила Алла Андреевна.
В ее глазах мелькнуло какое-то испуганное выражение.
«Она не понимает, о чем он говорит», – снова догадалась Соня.
Самой ей все почему-то было понятно. Хотя она никогда прежде не думала о таких вещах. Но этот Герман Александрович говорил о них так, что они как-то... приближались.
Соня поставила на стол тарелки с баклажанами, села сама. Выпили еще по рюмке джина.
