Тихо шуршит песок, стелясь по полу, покрывая слоями всё окружающее, танцующий, как огонь вокруг божества и жреца его на ложе-жертвеннике. Кто из них есть кто, Гаара не знает, но подозревает, что застань их Темари — оба будут дарами-овцами. Онэ-сан такая. В плечо тихонько урчит Шикадай. В отличие от Казекаге, он уверен, что застань их мать — пофыркала бы в своей любимой манере. Ведь правда, что тут страшного случилось? Всё свои.
Рано или поздно это должно было случиться. Слишком много времени Гаара проводил с семьей сестры, слишком часто ездил в Суну подросший Шикадай. Слишком вызывающе смотрелись на лице истинного Нара раскосые зеленые глаза пустынной кошки. Дело было даже не в разрезе или цвете — с таким томно-ленивым вниманием иногда смотрела Темари. Гаара подозревал, что Шикамару таких взглядов доставалось гораздо больше — потому что Шикамару был добычей пустынной кошки по имени Темари, любимой добычей, с которой можно поиграть, которую можно облизать или прихватить клыками за холку… впрочем, Нара хватало наглости, чтобы погладить охотящуюся на него кошку по морде. Погладить, приручить… подставиться под эти клыки и получить удовольствие.
Шикадай в равной мере унаследовал это чувство собственного превосходства — как от матери, так и от отца. Его никогда не задевали статусные игры подростков — потому что он считал себя априори выше и умнее.
Шикадай считал своими законными жертвами всех.
Кроме Гаары.
И совершенно непонятно, что именно вкладывал во взгляды на дядю столь стремительно взрослеющий Шикадай, но от них по хребту бежали мурашки и учащалось дыхание. Неподвижный взгляд, так смотрят либо кошки, либо змеи.
У Шикадая была отменная наследственность влажной, ланьей глубины взгляда Нара, томной кошачьей резкости Сабаку и собственного подспудного ощущения опасности. Дядя Канкуро-скорпион тоже немало вложил в племянника, что не помешало тому честно твердить, что его любимый дядя — это Гаара.
С каждым годом мелкий хищник рода куньих всё рос, и уже сознательно приходилось Казекаге обливать его холодом. Мал ещё скалиться на Кровавый Водопад, тот сам — огромный бесцветный кот, по холке хлопнет — прогнётся котёнок. Но под шкурой слишком много спрятано, и узнать — только прихватить когтями до крови и мяса.
Но это был Шикадай — сын любимой сестры, которая на все его игры тихо фыркала в сторонку, пряча в уголках глаз неисправимое ехидство одной из немногих, кто всегда мог пойти против Шукаку. Уже сейчас видно, что он пошел в мать — выше, чем был сам Гаара в его возрасте, и шире в плечах, чем Шикамару. Еще растет, но нынешнее поколение все такое — сытое, откормленное, прячущее в чересчур взрослых глазах разное. Парадоксально и дети — мирного времени, — и старше, чем были ровесники Гаары. Умеющие хотеть. Понимающие, чего хотят.
Сын Наруто удивительно быстро смог сделать то, чего всегда хотел сам Узумаки — заполучить себе Учиху в личную собственность. То, чего Наруто добивался годами, Боруто провернул за несколько дней. Милейшая Химавари, способная вырубить своего отца почти на день — всерьез, без скидок. Сарада, в отношении которой можно было не сомневаться — любой, ставший на ее пути к шляпе хокаге, будет сметен изящным кулачком.
Шикадаю нужды проламывать стены не было. Он, как истинный Нара, предпочитал охотиться из тени.
Гаара не хотел задумываться, хочет ли Шикадай сам стать жертвой.
Любимой добычей демона пострашнее пустынной кошки.
И утешал себя мыслью, что демон всегда будет на их стороне.
Потому что столько лет прошло с тех пор, как Гаару в глаза звали чудовищем — а до сих пор держат дистанцию. Не подходят ближе, отводят взгляды, опасаясь спровоцировать, и даже брат старается не дотрагиваться лишний раз — хотя, возможно, тут причина в том, что Канкуро — марионеточник, они все такие. А тут мальчишка, племянник — и глаза сестры на его лице задачу не облегчают, потому что Темари никогда не боялась. Даже в моменты прорывов Шукаку — не боялась. Уговаривала, приказывала, направляла — и биджу неосознанно подчинялся ей.
А может, подчинялся сам Гаара?
И тут Шикадай. Он весь — монохромностью, бледной кожей, запахом листвы, таким странным и чуждым для Суны. Здесь пахнет пылью, раскаленным песком, сухим и жгучим ветром… Темари тоже пахла песком и тонко-остро — кровью, сквозь которые прошли ее ветряные лезвия. Шикадай не похож на нее в этом, но все же тянет, цепляет. Взглядом, шагом за незримую границу, странно-оборванными жестами — будто хотел коснуться. Отсутствием страха. Расширяющимися зрачками, когда Гаара ловит взгляд и полупрезрительно щурится, показывая, кто здесь старший зверь.
И улыбается. Обязательно чуть приподнимает губы, обозначая — вот он, он рад его видеть, любимый племянник. Садится строго, смотрит с еле различимой теплотой, но никто в этом доме не обманывается — её там много, пусть и заметна она лишь таким, коснувшимся крови и бессмертия.
И Шикадай плюёт на условности и этикет — лезет на колени в детстве, обнимает, став старше, притирается боком, проходя мимо, с такой же тонкой еле различимой улыбкой, в которой Гаара видит бездну ночного неба над страной Ветра.
Он одно время грешил на воспитание — Темари любила и его, и Шикамару, и баловать могла, хотя и не в её характере… И действительно: не баловала, дрессировала и натаскивала, младший Нара был местами вымораживающий с глазами матери, голосом отца и улыбкой Казекаге.
И всё так же стремился показать Гааре, кто тут любимый дядя.
