Подвесив зеркало, сестра с отцом с надеждой взглянули на Фриду. Та подняла глаза… и испугалась. Неужели это она? Неужели это измученное, болезненное лицо принадлежит ей? А фигура? Кожа да кости!
— Оставьте меня, пожалуйста, мне нужно побыть одной, чтобы привыкнуть к этому чучелу над кроватью.
Огромные темные глаза с черными от усталости и боли кругами; над ними — смолянистые брови, напоминающие птичьи крылья, самая выразительная черта ее лица. Впалые бледные щеки, заострившийся нос. Ниже — тонкая полоска рта с остатками помады. Шея белеет над вышитой блузкой. Руки с длинными пальцами и красными острыми ноготками, которыми она могла так виртуозно перебирать в воздухе, сложены, как во время молитвы. Взгляд снова пополз вверх, к волосам, разделенным прямым пробором и зачесанным назад. Благодаря отсутствию челки можно было разглядеть высокий бледный лоб. Отдельные темные волоски отбрасывали тень на кожу вдоль линии роста волос. Фрида представила себе, как нарисует это лицо, и внезапно оно совершенно преобразилось. Болезненная гримаса сменилась улыбкой, выражением надежды и сдержанной уверенности. А вдруг живопись способна не только украсить окружающий мир, но изменить всю ее жизнь?
На следующее утро, едва проснувшись, Фрида вновь принялась разглядывать отражение в зеркале, которое слегка под наклоном висело над кроватью. Она открывала для себя все новые и новые детали, спрашивая себя, какое впечатление производит это усталое лицо на других людей. От этого занятия ее отвлекло лишь появление Агосто, державшего столярную мастерскую в паре домов от них. Он принес мольберт. Это была простая конструкция из нескольких подвижных реек, соединенных одна с другой. Две рейки клали на постель слева и справа от больной. Затем откидывалась планшетная доска, которая подпиралась сзади двумя опорами. Угол наклона можно было плавно отрегулировать таким образом, что доска оказывалась прямо над лицом Фриды. Пришел отец, одобрительно взглянул на конструкцию, прикрепил на мольберт лист бумаги и оставил Фриду одну.
Когда она впервые окунула кисть в краску и сделала мазок по бумаге, ее охватило чистое, беспримесное счастье. Фрида чуть не разрыдалась, до того ей стало легко и хорошо. Раз уж ей не суждено выйти в реальный мир, на холсте она создаст мир собственный, причем такой, каким она его видит. Ей доставлял удовольствие сам процесс — энергичные взмахи кистью. На первых порах, чтобы приноровиться, она просто выводила линии и круги — все-таки приходилось работать лежа, и управляться с кистью в такой необычной позе было непросто. Несколько цветных брызг попали ей на лицо и блузку — забыла отряхнуть кисть от воды, прежде чем окунуть ее в краску. Но этот урок молодая художница усвоила на лету.
Она еще не знала, что именно хочет изобразить. Желательно все и сразу! Пусть это будет картина, которая поможет ей пережить долгие часы, которые она вынуждена проводить в гипсовом корсете. Картина, которая напомнит ей о красоте и разнообразии жизни, пока она лишена всего этого. Картина, полная красок, чтобы закрыть унылые трещины в сером кафеле! Конечно, Фрида только делала первые шаги в живописи, но уже не сомневалась: она стоит на пороге чего-то совершенно нового — того, что наполнит ее жизнь новым смыслом. Счастливая от осознания этого факта, она еще раз глубоко вздохнула и снова окунула кисть в краску.
Увидев ее первую картину — портрет кухарки — индианки Амельды, — отец был поражен. Поначалу Амельда не хотела, чтобы ее рисовали: боялась, что ее душа будет заперта в картине. Но Фрида переубедила ее.
— Я и Адриану нарисовала, — похвасталась Фрида, указывая на другую картину, прислоненную к стене у кровати. Гильермо присмотрелся. На картине была изображена его старшая дочь Адриана в платье с глубоким вырезом; за спиной у нее виднелась церковь, которую Фрида срисовала с фотографии, сделанной отцом.
— А что об этом говорит мать? — поинтересовался Гильермо. — Не верится, что она просто так возьмет и закроет глаза на контраст между фривольным нарядом твоей сестрицы и церковью.
Фрида улыбнулась:
— Маме я не показывала. А вот Адриане нравится. Мне пришлось несколько раз подправлять лицо, но, к счастью, ты научил меня ретуши. И работе тонкими кистями из барсучьего волоса. И это хорошо, ведь пока я могу работать только с небольшими форматами.
— А вдруг ни у кого не будет времени, чтобы позировать тебе?;
— Думаешь, не найду себе жертву? Тогда буду рисовать саму себя.
Когда отец ушел, Фрида снова подняла взгляд к зеркалу и встретилась со своим отражением. В нем она нашла образ, который изучила лучше всего: собственное лицо. Она взяла кисть.
