Видно, наша жизнь идет ко дну.
Если мы заезжим кинозвездам
Можем бросить по́д ноги страну,
И свое достоинство, и гордость.
Я пришел из минувшей эпохи.
И прогнозам моим вопреки
В этом веке по-прежнему плохи
И дороги, и дураки.
И вышла из воды весенней
На берег моего стола.
Свела стыдливые колени
И робко руки подняла.
Я в красоту ее влюбляюсь,
Хотя из камня красота.
Моя любовь над ней – как аист
У опустевшего гнезда.
Но только с ней побуду рядом
За старым письменным столом,
Добрею мыслями и взглядом,
Смеюсь над глупостью и злом.
Ее улыбка неземная
И дорога мне и мила…
И Афродита это знает.
И не уходит от меня.
Я каждую минуту берегу,
Чтобы успеть в своем призванье трудном
И злую правду высказать врагу,
И поделиться радостями с другом.
И чтобы ты услышала опять
Слова любви, которыми я полон…
Чтоб сохранила тайная тетрадь
Высоких строк нахлынувшие волны.
Я те слова впервые произнес
Осенней ночью, ставшей нам судьбою.
Где наше счастье, – как сиянье звезд…
Как океан, охваченный прибоем.
Холмы в снегу.
И город в снегопаде.
Иерусалим притих и побелел.
И столько снега навалило за день,
Что все мы оказались не у дел.
Не выйти, не проехать – мир в сугробах.
Мы переждем ненастье как-нибудь.
Но даже телик был в прогнозах робок,
Боясь хорошей вестью обмануть.
И только утром снег угомонился.
И тут же начал таять на глазах.
Сугроб вдали, как лодка возле пирса,
Спустился вниз на белых парусах.
Иерусалим
Не замечаем, как уходят годы.
Спохватимся, когда они пройдут.
И все свои ошибки и невзгоды
Выносим мы на запоздалый суд.
И говорим: «Когда б не то да это, —
Иначе б жизнь мы прожили свою».
Но призывает совесть нас к ответу
В начале жизни, а не на краю.
Стыдно быть причастным к воровству.
К дележу, к подачкам и откатам.
Я себя считаю виноватым,
Что с ворьем в одной стране живу.
Не уезжаю из России,
Не покидаю отчий дом,
Хотя чиновничье засилье
Переношу уже с трудом.
С трудом переношу их чванство,
Необразованность и лень.
Они себе сказали: «Властвуй!»
И этим заняты весь день.
