Схватив ближайшее полотенце, я вытерся насухо, достал блокнот и медленно стал заполнять остатки текста. Минут через двадцать после того, как я пропотел, как в турецком хамаме, передо мной лежал законченный текст. Глаза видели то, во что никак не мог поверить мозг. Послание веков, а было ясно, что папирусу более 800 лет, было прислано мне через время. Причем именно мне. Чтобы я его прочитал. Явно на древнегреческом. Моих знаний не хватало для точного прочтения. Я понял пока только несколько слов: «Пифия», «Отец», «Дед», «15», «найти». Даже со словарем я бы не смог составить текст с логичным повествованием. Только приблизительно. Но здесь была нужна математическая точность. Знание. Это мог сделать только один мой знакомый – Тилманидис. Возможно, нескольких фрагментов символов и букв не хватало, но это уже никак не мешало читать.
Я посмотрел на часы – 18:15. Интересно, все понаехавшие свиты уже удалились? Решив не бегать зря, я переключил рацию на номер Панкратоса и нажал вызов. Противный зуммер нельзя не услышать. Через минуту раздался щелчок ответа.
– Здесь Панкратос. Здесь Панкратос, – проговорила рация.
– Здесь Кочетоф. Здесь Кочетоф, Дэн. Нужна срочная встреча. Дело настолько важное, что нельзя терять время! – я практически кричал в маленький микрофон. – Где найти тебя, Панкратос, я сразу выхожу.
– Я проводил ЮНЕСКО. Ты сам где? Я в лагере сейчас.
– Панкратос, я в своем фургоне. Надо срочно увидеться.
– Я рядом, две минуты. Иду. Конец, – проговорила рация, и щелчок закончил разговор.
В нетерпении я выбежал на ступени, открыл дверь. Действительно, через пару минут быстрым шагом пришел Панкратос. Он немного запыхался, подходя к фургону:
– Маккенны что, уже подожгли Рим? – шутливо спросил он, протирая запотевшие от дыхания очки.
– Привет Панкратос, поднимайся, сейчас сам увидишь.
Он выглядел очень уставшим. Представляю, ведь общение с бюрократами и власть имущими всегда отнимает много нервов и сил. А когда тебе под семьдесят лет… Еле поднявшись по трем ступенькам, он зашел внутрь. Я проводил его к столу, где так и лежали папирус в пленке и мой текст, составленный только что.
– Панкратос, скажи для начала, как к тебе попало письмо с этим папирусом?
– Дэнис, оно лежало в моем фургоне, когда его сюда перегнали. Я принес свои первые вещи, а письмо было на компьютерном столе. Там, где я его точно увижу. Кто именно его принес, мне не известно. Да, была еще записка, но я ее выбросил. В ней было написано: «Для удачного путешествия». Мне не показалось интересным заниматься шифровками, и я отдал Маккеннам, пусть мозги напрягают в нужном направлении. А они, как я смотрю, тебя привлекли.
– Я сейчас не буду всё объяснять, но это письмо – мне. Лично мне адресовано и достигло адресата. И посмотри, что в нем написано, мне нужен точный текст.
Тилманидис сел, поправил очки и взял лист бумаги с моими зарисовками. Он смотрел непрерывно около десяти минут. Потом попросил воды. Я налил большой стакан, он сделал пару больших и шумных глотков, и опять замер. Еще через пять минут он стал вновь и вновь расхаживать по диагонали комнатки. Четыре шага вправо, четыре влево. Я видел, что он тоже вспотел от прочитанного. Он резко остановился и спросил:
– Как ты прочел?
– Если посмотреть на свет, ты символы заполняют сами себя. Но я не прочел еще, только несколько слов понял, – про часть из самолета я решил помолчать.
Он снова сел за стол, внимательно посмотрел папирус на свет, покрутил его, сравнивая с моим листком. Потом резко вскочил и скомандовал:
– Сейчас быстро идем ко мне, мы, похоже, сделали одно из великих открытий в Греции! – с папирусом и листом в руках Панкратос быстро вышел из фургона на улицу.
Несмотря на то, что мы шли вверх по неровным дорожкам, Тилманидис просто бежал. Я еле поспевал за этим неуемным уже совсем немолодым человеком. Он добежал до собственной двери и, открыв ее, пробежал в дальнюю часть своего жилища, потом вернулся с несколькими книгами и ноутбуком в руках. Усевшись за рабочий стол, он жестом показал мне налить ему вина и себе что-нибудь и уткнулся в изучение листка и папируса. Я взял два стакана, разлил туда из стоящей одинокой бутыли рубиновой жидкости, еще в один стакан я налил воды и поставил на стол Панкратоса воду с вином. Он даже не заметил, так как полностью погрузился в символы на бумаге.
Я сел напротив и сделал пару глотков. Вино было терпким и сладким, успокаивающим и сосредоточивающим одновременно. Панкратос работал, а я стал в уме еще раз сопоставлять части этой длинной и запутанной игры, которую для меня разыгрывал кто-то скрытый. Может, это действительно шаг к чему-то неведомому ранее, но сейчас я понимал лишь одно – это начало. Начало той самой бесконечности, о которой говорил Хокинг, та самая вещь, о которой я спорил у Канта. Это было непостижимо и просто, как точка.
Так в раздумьях прошло более часа, солнце зашло, и небо стало черным. В лагере зажгли тусклые уличные фонари.
Панкратос медленно встал. Стоя же, он выпил сначала вино, а потом стакан воды, перекрестился и произнес:
– Этого не может быть!
– Да, я знаю.
