— Но в дальнейшем… в самом скором времени, когда начнутся торжества по поводу мира с турками, я буду ждать его в России. Я надеюсь отметить по заслугам подвиги графа в войне. Я даже составила список. — И она подняла со стола бумагу и стала медленно читать, глядя на Потемкина: — «В день торжеств граф получит прозванье Чесменского, серебряный сервиз, 60 тысяч рублей, в Царском Селе в его честь мы воздвигнем памятник из цельного мрамора, а на седьмой версте от Санкт-Петербурга в память чесменской его победы — церковь Иоанна Предтечи и дворец в азиатском вкусе… Ибо много ковал он нашу победу. Да к тому ж, не жалея своего честного имени, с врагом нашим, Пугачевым в юбке боролся…» У тебя нет возражений, Ваше сиятельство?
— Нет, — яростно ответил Потемкин.
И только тогда она усмехнулась благодетельной своей улыбкой и добавила:
— Жаль, что после торжеств драгоценное здоровье графа не позволит ему более находиться на нашей службе и оставаться в Санкт-Петербурге.
Потемкин улыбнулся.
— Помни, мой друг, правило: хвалить надо громко, а ругать тихо.
— А этот Христенек… который всю правду открыл… — начал Потемкин. — Человек он верный…
— Мой друг, слуга, рассказавший правду про своего господина, не именуется верным. Именуется доносчиком, да к тому же еще дураком. Ибо говорил он тебе ту правду, которую его государыня услышать совсем не хотела… А доносчик да дурак именуется словом «опасный». Так что отправь его назад к графу в Ливорно с моим письмом. Я постараюсь, чтобы граф о нем… позаботился. А вот второго… Как его зовут?
— Рибас, Ваше величество, — произнес неслышно появившийся в комнате князь Вяземский.
— Вот тебе я его и рекомендую, голубчик, — ласково улыбнулась Екатерина фавориту.
Потемкин удалился так же внезапно и незаметно, как вошел: доверенные люди в этом кабинете не появлялись, а возникали.
— Я отдал необходимые распоряжения, матушка, — сказал Вяземский. — Кронштадт готов к встрече эскадры. Следствие по делу женщины я думаю поручить Александру Михайловичу Голицыну.
Он человек, может, и не блестящий, да исполнительный.
— Ох, от блестящих мы с тобой, Александр Алексеевич, много натерпелись. Так что запиши: «Рибас. Определить в Кадетский корпус и поручить воспитание Алексея Бобринского, ибо к деликатным делам большие способности имеет».
Граф Алексей Бобринский — незаконный сын императрицы от Григория Орлова. В это время графу было тринадцать лет.
— А теперь проси князя Александра Михайловича.
В кабинет вошел князь Александр Михайлович Голицын, генерал-губернатор Санкт-Петербурга.
Екатерина указала на баул принцессы, стоявший поодаль на мраморном столике.
— Здесь бумаги всклепавшей на себя чужое имя, захваченные благодаря неусыпным стараниям и отваге графа Алексея Григорьевича.
Добросовестно изучи их, князь.
— Все как велишь, матушка, рабу своему, — поклонился князь.
— Имя графа часто будет мелькать в речах этой беспутной женщины. Так что с выбором записывай. Ибо все, что делал граф, он делал по нашему повелению, и непосвященным сие понять трудно…
И снова князь молча поклонился.
— С нею в сговоре находились поляки конфедератские, — продолжала Екатерина. — Радзивилл-князь, Огинский-гетман. Сие нам хорошо известно. Но тебе должно быть также известно, что князь Радзивилл и Огинский-гетман примирились нынче с нашим другом польским королем. И по последним нашим сведениям и к радости нашей, князь Карл явился из Венеции с повинной в Польшу, и поместья ему вернули. И про венецианское удальство его с радостью забыли. И вспоминать более не желаем. Так что поляков, с ней задержанных, допрашивай без рвения. Но главное… главное, князь, это выяснить:
Екатерина осталась одна в кабинете. «Мы придаем этому делу особое значение, как и всему, что касается монаршей власти. Идея самодержавия Божьей милостью есть величайшая идея нашего времени, нуждающаяся в постоянном бережении.
