Вовсе нет! Я и сам лишь пожал бы плечами, доведись прочитать о подобном случае в газете. Такое с творческими людьми случается сплошь и рядом, но лично мне не хотелось бы прочитать подобную заметку об Альберте Брандте, сколь бы сильно я ни злился на него за последнюю выходку.
А поэт, судя по всему, был чертовски близок к тому, чтобы пустить себе пулю в висок или спрыгнуть с моста, ведь каждый из безвременно покинувших нас деятелей искусств незадолго до смерти терял некую дорогую его сердцу безделицу. По словам близких, именно эта потеря и становилась тем самым сорвавшимся с кручи камушком, что приводил в итоге к трагической развязке.
И хоть при мало-мальски критическом анализе моя версия начинала трещать по швам, отмахиваться от подозрений и списывать все на случайные совпадения я не стал и ушел из библиотеки только через пару часов с блокнотом, исписанным именами и адресами нужных людей.
Но для начала отправился на Римский мост. Некогда его выстроили, дабы соединить Старый город и Посольский квартал, а впоследствии обмелевший приток Ярдена упрятали под камень, и мост облюбовали художники, шаржисты и примкнувшие к ним уличные музыканты.
Удивительное место, где жизнь била ключом и не утихала ни днем ни ночью.
Я его не любил.
Меня раздражали оккупировавшие округу попрошайки, цыгане, гадалки и шарлатаны, торговавшие поддельными реликвиями эпохи Возрождения и подкрашенной водичкой, выдаваемой ими за кровь падших. Я испытывал нервную дрожь, глядя на мутный поток, что вырывался из одной каменной трубы и через полсотни метров бесследно исчезал в другой. А еще терпеть не мог воспоминать о том месяце, когда мост служил мне крышей над головой.
Я бы и сегодня здесь не появился, у меня просто не было выбора.
Высокий, изможденного вида старик, по обыкновению своему, расположился под статуей Микеланджело. Перед ним стоял мольберт, в коробке дожидался своего часа десяток на совесть заточенных карандашей, и никого из завсегдатаев не смущал тот факт, что глазницы рисовальщика были пусты.
Когда я уселся на складной стульчик для клиентов и с наслаждением вытянул разболевшуюся от долгой ходьбы ногу, рисовальщик сразу потянулся за карандашом.
— Давно не появлялся, Лео, — произнес он с явственно прозвучавшей в голосе укоризной.
Художник был лишен глаз, но вовсе не слеп. Талант сиятельного позволял ему видеть лучше иных зрячих, и более того — давал возможность заглядывать в чужой разум и переносить на бумагу увиденные там образы. Мечты или кошмары — без разницы.
— Шарль! — радушно улыбнулся я в ответ. — Ты же знаешь, если друзья не докучают тебе, то у них все хорошо.
Рисовальщик скептически хмыкнул и потер впалые щеки.
— Значит ли это, что теперь у тебя неприятности? — резонно поинтересовался он.
— Нужна твоя помощь, — признал я. — Нарисуешь портрет?
— Безвозмездно, надо понимать?
— Виконт Крус всегда возвращает долги.
— Отдашь, когда ограбишь банк? — хмыкнул Шарль Малакар. — Так ты говорил в свое время, да?
— Все течет, все меняется. Теперь я ловлю тех, кто грабит банки.
— Надо полагать, платят за это куда меньше, — улыбнулся художник одними лишь уголками губ и с карандашом в руке отвернулся к мольберту. — Сосредоточься, Лео.
Я смежил веки, постарался восстановить в памяти мельком виденное лицо, и тут же заскрипел по бумажному листу грифель карандаша.
Шарль-сиятельный видел чужие мечты, Шарль-рисовальщик переносил их на бумагу. Поразительное сочетание талантов.
— Тише, Лео! — попросил художник, вытирая платком выступивший на морщинистом лбу пот. — Не так быстро! Спешка важна лишь при ловле блох.
Я кивнул и постарался расслабиться. Шарль не раз зарекался работать со мной из-за чрезвычайно развитого воображения и как-то даже взялся обучить основам рисования, но ничуть в этом не преуспел. Рисовал я из рук вон плохо.
— Проклятье! — выругался вдруг художник и сорвал с мольберта лист, на котором карандашные линии начали складываться не в овал лица, а в непонятные тени. — Лео, не отвлекайся!
Я подавил обреченный вздох и уставился в небо, но это не помогло, и следующий лист оказался испорчен так же, как и первый.
— Лео! — Рисовальщик с раздражением отложил затупившийся карандаш и взял новый. — Ты сам-то понимаешь, что именно хочешь от меня получить?
— Сейчас, сейчас! — Я развернул газету и уставился на зернистый фотоснимок с похорон дирижера. Точнее, на одну из фигур с размытым овалом бледного лица. — Так лучше?
Шарль ничего не ответил и быстрыми уверенными движениями принялся набрасывать портрет. Провозился минут пять, затем откинул со лба волосы и сказал:
— Это все, что я смог из тебя вытянуть. Ты удивительно не собран сегодня, Лео.
— Не сказал бы, — возразил я, разглядывая карандашный набросок. — Просто удивительно…
— Не похоже? — удивился рисовальщик.
— Похоже, — успокоил я его. — Но глаза…
Глаз не было, вместо них чернели пятна частой-частой штриховки.
И это даже немного пугало.
— Это все — в твоей голове, — напомнил Шарль.
Я поднялся со стульчика, отцепил лист от мольберта и, аккуратно сворачивая его в трубочку, спросил:
— Как идут дела?
