— Лживый донос. Большевики зачир не поют. Это воины Шамиля, его славные мюриды, шли на русских гяуров с обнаженной саблей и зачиром на устах! Не станет умирающий молиться богу, если он в него не верит. Не станет молиться.
Узун-Хаджи имел обыкновение по нескольку раз повторять отдельные слова или даже целые фразы, которым он хотел придать особо важный смысл.
— …Не станет молиться, — в третий, раз сказал Узун-Хаджи.
— Как ты решишь, так и будет, — поклонился Нури-паша. — И я не хотел бы брать грех на свою душу.
Хаджи хлопнул в ладоши и велел слугам подать коней.
Они поехали кратчайшей дорогой и прибыли на место казни гораздо раньше, чем туда привели Калмыкова.
За аулом, на высоте, лежала довольно широкая и ровная площадка, занесенная снегом и круто обрывающаяся над рекой. К воде вела узенькая тропинка. Вокруг громоздились горы.
Росло здесь когда-то одно-единственное ореховое дерево, но и оно засохло и стояло теперь голое и бесприютное, разбросав над землей скорбные ветви, будто собираясь обнять ими свежезасыпанные могилы без надгробий, которые еще не успел припорошить снег.
Здесь Узун-Хаджи расстреливал своих пленных.
— На могилы твоих врагов и снег не ложится, — заметил Нури-паша. — Гяуры!
Хаджи ничего не сказал в ответ, бросив угрюмый взгляд в сторону могил.
«Если русские становятся большевиками — это их дело, пропади они пропадом. Но горцев я понять не могу. Что хорошего увидели они у красных? Какая нечистая сила тянет их к коммунистам?.. Ни поста, ни молитвы не соблюдают. Муэдзин зовет правоверных к утреннему намазу, а они делают вид, что не слышат, и ведут дерзкие речи о земле, о воде, о том, какая власть лучше. Ни уважения к старикам, ни твердых законов не признают. Собственный желудок для них превыше всего… Будь они прокляты, большевики!»
Узун-Хаджи немало думал о своем историческом назначении. Он видел себя то в роли имама, то ему казалось, что он — пророк, который непременно добьется того, что не удалось Шамилю, и прославит свое имя в веках. О нем сложат песни и легенды, его станут поминать в молитвах, как новоявленного святого.
Но главным препятствием на пути к этой высокой цели Узун-Хаджи считал все тех же большевиков, которых ненавидел лютой ненавистью.
…Бетала Калмыкова поставили перед засохшим орехом.
Погода хмурилась. По небу торопливо плыли темно-серые тучи. Лишь изредка проглядывало солнце, ярко вспыхивало на снегу и снова исчезало.
Узун-Хаджи и Нури-паша спешились и подошли к осужденному.
— Говорят нам, что ты большевик. Но где ты научился петь зачир? Ведь коммунисты все, как один, безбожники? А?..
— Я торговец, уважаемый хаджи.
— Довольно врать, — вмешался Нури-паша. — Говори лучше правду!
Калмыков понимал, что настала решительная минута. От его хитрости и изворотливости будет зависеть и его дальнейшая судьба: погибнуть здесь без пользы для дела, в этом далеком дагестанском ауле, или выжить и продолжать борьбу. Он выбрал второе.
— Ты видишь, господин, — заговорил он ровным спокойным голосом, — полуденное солнце в зените… Однако ты решил сурово обойтись со мною. Что ж, если позволяет твоя вера — убей меня, но дай сначала последнее слово…
— Говори.
— Я буду просить.
— О чем?
— Позволь исполнить полуденный намаз перед смертью. Узун-Хаджи посмотрел на Калмыкова долгим испытующим взглядом, глаза его повлажнели. Он медленно отвернулся и, сделав знак конвоирам, пошел к своему коню.
В обратный путь по аулу Бетала повезли на лошади, но уже не в подвал, а в какую-то пустую саклю, возле которой выставили караул. В тот же вечер его привели к Узун-Хаджи, и между ними состоялся долгий разговор, во время которого Бетал Калмыков чувствовал себя словно на острие ножа…
— И во времена Шамиля нас не победили бы неверные, сумей мы объединиться, — неторопливо говорил Узун-Хаджи, искоса поглядывая на стоявшего перед ним Бетала. — Сам подумай: когда поднималась Чечня, молчал Дагестан. И наоборот. И на кабардинцев нельзя было положиться. Шамилю они отказали в поддержке. Дали ему для почета одного-единственного скакуна и отпустили. А если бы сразу поднялись Дагестан, Кабарда и Чечня?!. Сам подумай — отчего нам, мусульманам, все не хватает могущества, чтоб расправиться с врагами нашими!..
Калмыков отлично понимал, куда клонит хаджи, но стоял почтительно и тихо, слегка склонив голову набок, в позе смиренного и заинтересованного слушателя.
Узун-Хаджи сидел на тахте, застланной огромным дагестанским ковром, поджав под себя по-турецки тонкие ноги. Худые руки его с холеными нервными пальцами покоились на коленях. На нем был свободный узорчатый халат в восточном вкусе, на голове — сарык[41], как и подобает служителю ислама, носящему высокий духовный сан.
Лицо правителя, продолговатое, аскетического склада, с узкой бородкой клинышком, было непроницаемо. Никаких чувств, казалось, не возникало и не отражалось на этом бесстрастном холодном лице, в темных неподвижных глазах.
Говоря, он растягивал слова, будто давая понять, что каждую его мысль надлежало ценить на вес золота.
