Вдруг подумалось о Гертруде, сердце забилось в радостном предвкушении неземного блаженства. Но возможно ли оно? Грех ведь думать о таком! Но захотелось отбросить, отмести прочь сомнения и колебания. Если бы не смерть Игоря и не набег Искала, он бы, наверное, затеял ту охоту, про которую она тогда говорила. И сейчас ещё не поздно. Вот только оправится сначала он от ран и ушибов. Надо будет послать гонца.
«Того самого евнуха, — ударило в голову. — Этот не выдаст. Повязан со мной кровью. Кровь сплачивает людей крепче всякой клятвы».
Всеволод вздрогнул, ужаснувшись этой мысли.
Снег сыпал и сыпал, непрестанно, нескончаемо, заметая тропы, дороги, залепляя глаза возничим и гридням. Кони шли медленно, возницы устали подгонять их плетьми. Всеволод, развалившись на кошмах в возке, подрёмывал, искоса бросая взгляд в крохотное окошко. Но там всё было, как и час, и два назад — серое пасмурное небо, кроны сосен с шапками снега, сугробы, скованные льдом узкие ленточки рек.
На лавке спал, поджав ноги и накрывшись чёрным суконным плащом, евнух. Рядом с ним потягивал из кружки хмельной мёд молодой боярин Ратибор.
— Скоро ль доедем, княже? — спросил он нетерпеливо, набрасывая на плечи тёплую медвежью шубу. — Длани чешутся, ловитвою б поразвлечься.
— Успеешь. — Всеволод начинал жалеть, что взял в попутчики этого молодого удальца и рубаку. Лучше бы с Хомуней ехать — тот тих, неприметен, не будет вот так во всё лезть и задавать глупые вопросы. А может, и правильно он решил? Хомуня — сакмагон, лазутчик, догадается, узнает, о чём не следовало бы ему знать. Ратибор — не такой, кроме охот и битв, ни о чём не думает. И об их с Гертрудой делах вряд ли он что проведает.
Возок сильно тряхнуло, кони понеслись вскачь, под гору. Ввысь с карканьем взмыла стая ворон. Они въехали в какое-то селение с убогими, покосившимися хатами. Из печных труб густо валил в сизое небо дым.
— Тпрууу! — громко прокричал возница.
Кони, круто остановившись, замерли на месте. Евнух, изрыгая ругательства, полетел с лавки на пол.
— Холопы! Ездить не умеете! Жалкий раб! — пропищал он возничему, высунувшись и грозя маленьким кулачком.
— Цегой, цегой?! Ах ты, пёсья морда! Ну, погоди! Я-от те задам! — Добродушный румяный возница-новгородец, смеясь, отворил дверцу и протиснулся внутрь возка. — Приехали, княже!
Кутаясь в кожух и надвинув на чело мохнатую шапку, Всеволод спустился на землю. Снег громко заскрипел под каблуками сафьяновых сапог.
За высоким тыном князь увидел возвышающийся свежесрубленный терем с золочёной кровлей, богато украшенный киноварью.
Князь шагнул через ворота, поднялся по всходу. В пояс ему кланялись безбородые бароны-саксонцы и польские шляхтичи, лопотали на своих языках приветствия и похвалу.
Гертруда, вся разодетая в дорогие меха, стояла на пороге сеней. Рубиновые серьги алели у неё в ушах, на плечи поверх шушуна наброшен был цветастый плат, соболью шапку украшали драгоценные каменья — сапфиры, смарагды[178], яшма, пуговицы шушуна горели золотом.
— Здравствуй, князь Хольти! Рада тебе, — промолвила она, вся светясь хитроватой улыбкой. — Прямо скажу: не ждала в гости! Милости прошу!
«Начинает лукавить на людях, — подумал Всеволод. — А впрочем, чему здесь удивляться?»
— Эй, бароны мои, шляхтичи, слуги верные! Принимать будем по чести бояр и гридней князя Всеволода! Дворский! Вели столы накрывать на сенях! Печь истопить, да пожарче!
Она быстро, расторопно раздавала наказы и наставления.
Рослый слуга-лях в зелёном кафтане провёл Всеволода в просторные сени. Здесь было довольно холодно, стояли длинными рядами столы, крытые цветными скатертями, широкие лавки обиты были фландрским и анбургским[179] сукном. Всеволода усадили в высокое кресло в середине горницы, во главе самого большого стола. Шумно расселись вокруг него шляхтичи и бароны, одетые один краше другого. Кожухов и шуб не снимали — по горнице гулял холодный ветер, и изо ртов исходил густой пар. Гертруда, разрумянившаяся с мороза, села по правую руку от князя.
Холопы приволокли жбаны с пивом, маленькие бочонки с искристым греческим вином, расставили яства, куманцы[180] с водой — разбавлять вино.
Наполнились хмельным мёдом большие чары и братины[181]. В углу заиграл на дудочке весёлый скоморох.
Началось пиршество. Всеволод брезгливо переглянулся с Ратибором. Грубые польские дворянчики и саксонские бароны ели прямо руками, без ножей и вилок. Чтобы отрезать себе куски от огромной кабаньей туши, они доставали из ножен булатные мечи.
— Что, князь? Не так у тебя в Переяславле? — насмешливо спросила Гертруда. — Твоя княгиня ест только золотой вилкой, на чистой тарелке? Извини, немного дики и неотёсанны мои люди. Прости их.
Сама княгиня тоже ела руками. Сок и жир текли по её перстам с розовыми накрашенными ногтями.
К концу пира многие бароны и шляхтичи еле передвигали ноги, некоторые храпели под столами, другие, шатаясь, выходили во двор.
