В неясном свете предутренних сумерек Талец разглядел тонкую фигурку монашка в долгой рясе, с посохом в деснице. Чуть дальше, возле дороги, стояла крытая холстом телега, на которой сидел, свесив ноги, другой монах. Тучная кобылка помахивала широким хвостом.
— Ну, ступай сюда. Говори, кто ты, откудова будешь, куда путь держишь? Я, Иаков-мних, списатель княжой, иерей, инок печерский, вопрошаю тя.
Талец несмело подошёл к монашку.
Чем-то сразу расположил его к себе этот низкорослый, худенький человек с заострившимся лицом и редкой русой бородёнкой.
С трудом сдерживая слёзы, Талец коротко поведал ему о набеге половцев, разорении села, гибели родных.
В скорби потупив взор долу и вороша посохом траву, Иаков слушал, слегка покачивая головой.
— Куда ж ты топерича? — спросил он, едва отрок замолчал.
— В Чернигов хощу. Дядька тамо у мя быть должон. Бают, боярин важный. Может, приютит. А нет — не ведаю, как и бысть, куда и податься.
— В Чернигов, — задумчиво повторил Иаков. — Вот и мы туда ж. Книги везём ко князю Святославу. Я да Никита, грек-евнух, тож монах, слуга Божий. Со Льтеца идём, с монастыря. От поганых, яко и ты, едва убереглись, в роще за дубами укрылись. Книги вот спасти помог Господь. Поедем с нами, отроче. Садись на телегу.
Тальцу лишний раз повторять было не надо. Чуть не бегом помчался он к телеге и поспешно забрался на неё, сев рядом с евнухом Никитой. Молодой, безбородый грек окинул отрока косым, подозрительным взглядом и хитровато прищурился.
— А как звать твоего дядьку? — спросил он.
Голос у Никиты был тонкий, как у бабы.
— Яровит, Божий человек.
— Гм... Яровит. — Никита заметно насторожился, в тусклых глазах его блеснул недобрый огонёк. — Поганое имя, языческое. А по крещёному как его звать?
— Не ведаю, Божий человек. Я ж его отродясь в глаза не видывал.
Гм... Иаков, знаешь ты такого боярина? — обратился Никита с едва скрываемой насмешкой к своему спутнику, тоже уже севшему на телегу.
— Слыхал, как же. Был Яровит при князе Ярославе видным боярином. В Чернигове дом имеет, ещё земли где-то возле самых вятичей, в лесах да на болотах. Сказывают, муж смекалистый, посольские дела правил — к уграм ездил, к ятвягам[197], в саму Ромею хаживал.
Как же можешь ты, безродный раб, такому человеку родичем быть?! Врёшь ты всё! — визгливо прикрикнул Никита и замахнулся на Тальца плетью.
Лицо его потемнело от злости, маленькие чёрные глазки налились яростью и готовы были, казалось, выскочить из орбит.
— Не трожь мальца! Веди себя, как Божьему слуге подобает, брат! Кроток будь, смиренен. — Иаков схватил евнуха за руку. — И не врёт, думаю, ничего парень. А еже[198] что и приврал, дак не нам его судить. Вишь, от поганых он бежал, спасался, родичей всех потерял. А что до Яровита, то ведомо — не из бояр он вышел. За то и недолюбливают его в Чернигове были[199] родовитые, за ровню себе не почитают. А сами же токмо обжорством да пьянством славны. Ты, отроче, — обратился он с ласковой улыбкой к Тальцу, — сиди покуда, отдыхай, гляди на бел свет. Сподобит Господь, довезём тя до Чернигова. Недалече. К вечеру будем тамо. Трогай, Никита.
Телега сдвинулась с места, заскрипела. Кобыла с жёлтой свалявшейся гривой неторопливо, шагом побрела вдоль реки. Никита со злостью хлестнул её плетью.
— Старая кляча! — ругнулся он, но, уловив осуждающий взгляд Иакова, презрительно скривился и умолк.
Кобыла перешла на рысь. Трясясь на кочках и ухабах, покатилась телега по пыльному шляху.
Справа, за курганами алела багрянцем утренняя заря. Лёгкие розоватые облачка медленно ползли по светлеющему небосводу. В рощах пробуждались птицы, отовсюду слышалось громкое щебетание. Унылой чередой потянулись поросшие ковылём и разнотравьем дикие поля.
Солнце выплыло из-за окоёма, ударило в глаза яркими копьями-лучами. Талец зажмурил глаза. По щеке покатилась струйкой слезинка.
— Жаркий день будет, — взглянув на небо, промолвил Иаков.
Талец спросил:
— А книги где, что вы везёте?
— Да вон в ларях. Зришь?
Отрок обернулся назад и изумлённо уставился на два огромных окованных серебром ларя с висячими замками.
Ты грамоту разумеешь? — добродушно вопросил Иаков.
Талец смутился и отрицательно мотнул головой.
Научат тя. В Чернигове школа есть. Не токмо бояр — и людинов, и смердов учат. Всяк человек разуметь грамоту должен. Вот книги везём. На русском, греческом, латынском писаны. Евангелие, Деяния апостолов, молитвослов, хронографы разноличные.
— Ветхий Завет забыл, брат Иаков, — провизжал Никита. — Не эта ли книга наипаче иных важна для разумения?
— Что ты мне всё про Ветхий Завет, брат Никита? — Иаков нахмурился, помрачнел, в светлых глазах его вспыхнул неодобрительный огонёк. — Дивлюсь те. Сдаётся, впал ты в ересь жидовскую. Ибо ни Евангелия, ни Апостола, — святых книг, в Благодати Господней нам переданных, — ни честь, ни слушать не хощешь. Боюсь, прельщён ты еси от ворога.
