«И бысть клятвопреступлению во Рше, и потатчиком в том деле лихом князь Всеволод был... И добежа Ростислав до Тмутаракани, а путь ему указал туда, как говорят, князь Всеволод-Святослав на Снов пошёл, Всеволод же не поверил словам братним и ушёл в Курск... А киянам помочи князи Всеволод и Святослав не дали...»
Почему так любил бывший митрополит князя Всеволода, почему так верил в его разум и справедливость?! Что сделал этот князь большого, значительного за те пятнадцать лет, что прошли после смерти старого Ярослава?!
Много зла сотворилось на Руси за эти годы, и почти за всеми лихими делами смутно вырисовывалась перед Иаковом зловещая фигура некогда способного темноглазого юноши, а ныне осторожного в делах своих, скрытного, всегда неторопливого, рассудительного мужа с кошачьими движениями. Из сумрака кельи, словно наяву, вырастает перед монахом его иконописное лицо, тронутое морщинами и обрамлённое узкой длинной бородой. Он со всеми вежлив, приветлив, но за приветливостью этой таится зло, скрывается неистребимая жажда власти.
Пока, сегодня это понимал только один он, Иаков-мних, молящий в своей утлой келье о спасении Русской земли. Завтра осознают это со страхом и растерянностью многие, цепкую длань переяславского князя ощутит вся Русь, от берегов Двины до причерноморских степей.
Медленно оплывая, догорает на столе свеча. Келья погружается во мрак таинственной неизвестности.
Время, словно многоводная река, течёт быстрым бурным потоком, вздымая порой по воле ветра пенящиеся волны, сотрясая утлые лодки — человеческие судьбы, втянутые в это непрерывное, никогда не кончающееся движение. Лодки рано или поздно пристают к берегу, а течение продолжается, оно ломает на своём пути любые преграды, и ничто и никогда не может его остановить.
Четыре года подряд на Руси бушевали неистовые бури, и могучая народная река, ранее покорная и тихая, внезапно забурлила. Высокие волны, поднятые ураганом людского возмущения, с яростью обрушивались на тех, кто до сей поры умело держал их в покорности. И деревянная плотина, ещё молодая и крепкая, но уже изгрызенная червями междоусобиц, заскрипела под напором столь великой тяжести. Но эта плотина пока ещё была прочна, слишком прочна, чтобы можно было её легко разрушить.
Потопленное в крови восстание в Киеве, подобно извержению вулкана, эхом откликнулось в городах, сёлах, слободах. Повсюду — где с ужасающей силой, где лишь слегка колебля воздух — прокатились громовые раскаты. То тут, то там засверкали внезапно сполохи встаней, пролились кровавые ливни. Волнение и тревога охватывали людей, они срывались с насиженных годами мест, всё спешили, уходили куда-то, словно спасаясь от неведомой страшной силы, от грозы, которая вот-вот должна была разразиться.
Эту повсеместную неустроенность, неблагополучие, неизведанность грядущего остро ощущали и те, кто стоял у кормила власти, но так нежданно вспыхивали порой искры народного недовольства, разрастаясь затем в неистовый пламень, что и они трепетали, терялись, молили Всевышнего о милости.
Помимо чьей-либо воли шла по Руси волна бунтов. Прокатилась она по Поднепровью, зацепила Ростов и Ярославль, устремилась дальше на север и через дремучие леса и топкие болота подступила к Великому Новгороду.
...С утра в тот день в городе ничто не предвещало беды. Привычно застучали плотничьи топоры, зажужжали пилы, в кузницах загремели молоты. Люди мостили досками улицы, рубили избы в конце города, расположенном за детинцем на левобережной Софийской стороне — конец этот люди называли Загородским.
Негустые группы людей шли на молитву в каменный Софийский собор, куда бо́льшие толпы направлялись к торжищу возле Ярославова дворища[271] и на пристань, где купеческие слуги выгружали тяжёлые мешки с товарами.
Волхв возник на торгу неведомо откуда — будто упал с неба. Сгорбленный седовласый старец, одетый в лохмотья, измождённый, с больным, блуждающим взором, с тяжёлым посохом в деснице — таких немало встречалось в те годы в Новгородской земле. Почти все они были чудины или корелы и, как верили люди, водились с некими чёрными крылатыми духами, от которых узнавали будущее.
