— Потому что… — говорит девушка, но не знает, откуда начать. — Потому что… — Взгляд блуждает где-то понизу, выискивая то главное, что расставит всё по местам. — Лет через двести после старта «Лебедей», на Земле был открыт способ путешествий сквозь червоточины искривления четырёхмерного пространства-времени.
— Червоточины? — упавшим тоном переспросил командор, и в голове уже зародилось объяснение создавшемуся положению.
— Когда ваш ковчег уходил с Земли, червоточины были лишь гипотетическим допущением, но прошло время, и люди научились скакать сквозь толщи пространства за считанные дни.
— И они расселились по звёздам? — поразился простотой решения командор. — Сколько же сейчас обитаемых миров?
— Сорок три! — ответила Мирель, грустно и радостно одновременно. — Но червоточины находятся лишь в планетных системах, у звёзд, — таковы особенности гравитационного искривления пространства-времени. Достать вас, когда вы находились в глубоком космосе, вдали от звёзд, — технически не возможно! Поэтому-то мы и считаем вас потерянными. Как вызволить вас из пустоты межзвёздия, когда до вас — сотни световых лет? Как достучаться и хотя бы сообщить об изменениях, если радио не пробивает такие расстояния? Вы бы не перенесли подобного известия… — Восторг Мирель сменился эмоциональным упадком.
Но это было лишь предчувствием того разочарования, что постигло командора.
Бослор поник. Вот так вот, дело всей жизни в мгновение рухнуло. Чаяния поколений «Белого лебедя» в одночасье разбиты. Они летели сюда столетьями, но вдруг опоздали. Опоздали навсегда, на всю жизнь, которая теперь стала бессмысленной.
Так бывает: готовишься к чему-то важному, считаешь это своим предназначением, живёшь ради этого, а жить забываешь. Придаёшь личному, своему счастью ничтожное значение, но потом вдруг оказывается, что всё это было напрасно.
— Это ведь ранний ван Гог… — услышал командор.
Подняв взгляд, он видит Мирель за изучением одной из картин. Полотно мрачное, пасмурное: маленькое судёнышко пытается пристать к неприветливому берегу.
— Да, кажется… — пробормотал командор Бослор.
Интерес Мирель наигран и вял, заметно, что девушка пытается перевести разговор со смертельно болезненной темы, за инициирование которой себя корит. Запечатлённый на картине сюжет холоден и соответствует воцарившейся в хранилище искусств атмосфере.
— Да, кажется, это ван Гог… — в рассеянных чувствах произносит командор. — Кажется, картина называется «Вид на море»… не помню… — Командор ощущает неожиданно охватившую его ужасную головную боль.
— Всегда мечтала увидеть оригинал творения ван Гога, но на Сампойе нет ни одной его картины, — с деланной учтивостью говорит Мирель, а сама только и следит за реакцией Бослора. — Это ведь оригинал?
— Да, конечно, — кивнул командор. — Вы знаете… — через силу проговаривает он, но Мирель понимает с полуслова.
— Мне пора, — с жалостью глядя на Бослора, засобиралась девушка.
Она торопливо шагает в направлении выхода, но в последний момент Бослор спохватывается:
— Мы сможем увидеться в другой день?
Мирель остановилась. Обернулась и встретила в глазах командора искреннее ожидание.
— Да, — с радостью и готовностью ответила Мирель.
Очередной дубль под вопросом.
Режиссёр Дэнповер бессильно развёл руками, в отчаянии опустил голову и дал отмашку на перерыв. Многочисленный обслуживающий персонал разбредается по углам, ассистенты шумной, праздной толпой двинулись в закусочную.
Режиссёр дождался, когда они останутся на ярко освещённом и оттого неуютном пятачке вдвоём, после чего встал с табуретки.
Грозно, с упрёком оглядел командора Бослора, позволил себе снисходительную улыбочку. Подошёл и плюхнулся на диван рядом с ним.
— Не понимаю, что опять не так? — устало спросил режиссёр Дэнповер. — Что за отсебятину вы опять гоните? Вы представляете себе, сколько ресурсов мы выжигаем зазря?
— Послушайте, это — чёрт знает что! — в ответ возмущается командор. — Это действо не имеет с документальным фильмом ничего общего!
— Правильно! Совершенно верно! — терпеливо и пламенно объясняет Дэнповер. — Фильм, который мы снимаем, относится к художественно-документальному жанру! — по слогам декламирует слегка заносчивый, а в глазах Бослора — циничный, режиссёр. — Это не до конца правда! Не совсем документальное кино! Мы на такое и не претендуем. Нам нужен элемент остроты. Захватывающий сюжет нам нужен! А этого можно добиться лишь допущением вымысла, ибо ваша история… хм… — Подыскивая выражение поделикатнее, Дэнповер задрал взгляд кверху. — Не очень… насыщенная, если позволите такое слово.
— Послушайте, вы!.. — откровенно огрызается командор, лицо наполняется ненавистью. — Наша жизнь — это наша жизнь! Какой бы она ни была! Вы… Вы!.. — Бослор замолкает, одёргивая себя из последних сил: ещё немного — и сорвётся на неприкрытую грубость.
