История, в которой сплелись первая любовь, дружба и мечты. Героиня проведет читателя за руку от своего детства, сквозь любимые моменты школы, вереницу мыслей о будущем и попытки разобраться в себе и людях вокруг. Ей встретится тот, кто любит ее и тот, кого любит она сама. Неоднозначный выбор, который вставал перед каждым откроет новый взгляд на истинную суть вещей...
Всем глупышкам посвящается
Мари Бенашвили
Пролог
Со мной в жизни приключалось, и не раз, видеть человеческую суть в самых уродливых, мерзких, отвратных и беспросветно утопающих ее проявлениях. Таков людской удел, но более всего печалят гордыня и глупость, поскольку именно они имеют наибольшую власть и наибольшие последствия.
Мы жили тогда в одной из таких дыр земных, где по правилу живут самые настоящие романтики, больше похожие на безумных молодых пьяниц в начале своего пути. Двести метров вглубь леса после проселочной дороги по правую сторону. В наш домик вела тропа, протоптанная бог знает кем и бог знает когда, ведь ей пользовались только мы и только тот недолгий срок, что жили тут. Большой деревянный дом с плоской крышей. Ему было больше лет, чем моей прабабке, а было ей, на минуточку, девяносто семь лет. Но порошу, прабабушка моя, внешне и внутренне (понимайте, как хотите) была уж куда более хороша и здрава, нежели эта старая развалина. Ее мне подарил Джек, мой супруг, с которым и делили сие скромнейшее убежище. На самом деле, его не звали Джек, это очевидно. Мы тогда все еще жили в Украине (уповаю на то, что к моменту прочтения вами этой книги эта маленькая, извините за иронию, разодранная на куски страна еще существует). Так вот, его не звали Джек, но я его называла только так и не буквой иначе. Он, как уже было подмечено ранее, заботливо приобрел для нас этот домик, преподнеся его как подарок к моему восемнадцатому дню рождения. На тот момент Джеку было тридцать три года. И хотя возраст его, как мне тогда казалось, был весьма почтителен, в душе Джек оставался и остается куда большим ребенком, чем я сама и большинство моих знакомых детей. Мне так нравится вспоминать его, потому что он чрезвычайно обаятельный малый, а еще, потому что он слишком сильно похож на того человека, которого я любила со своих семнадцати и по сей день. Джек похож на солнце. Его волосы, меняющие оттенок от светло-рыжего до темно-оранжевого, предают его серым (а то ли голубым) глазам большей яркости в любое время года. Сами глазки небольшие, донельзя симметричные и всегда немного рассеяно озираются по сторонам, будь то незнакомая улица или нагое женское тело. Губы большие, нижняя чуть больше и неизменно пурпурного цвета. Когда ему становятся холодно или очень волнительно, он медленно кусает их, отчего те наливаются неестественным ягодным цветом. А еще очень трудно определить его возраст: он колеблется от двадцати при отсутствии бороды, к тридцати при средней небритости и до сорока при наличии бурной растительности. Меня полностью устраивал любой вариант, хотя Джек отдавал предпочтение чистому лицу, но большую часть времени ходил, почему-то, с колючей щетиной. Такой был мой Джек. Мой и еще тот, настоящий. Они были совсем одинаковые, ну или почти одинаковые.
I
В то утро я получила к завтраку шоколад, кофе и мятный чай. Не наешься, зато красиво и пахнет вкусно. Я проснулась в шесть сорок, но завтрак уже стоял на тумбочке возле огромной неудобной кровати в самой красивой комнате старенького дома. Джека не было, воздух им не пах. На маленьком подносе с завтраком, по обыкновению лежала записка. Сегодня она гласила: «Ты умеешь завязывать галстук». Как мило. В комнате было пыльно и очень жарко. Ничего, что было бы хоть немного похоже на кондиционер, никогда не появлялось в этом доме, поэтому я решила срочно выйти на улицу. Пижама прилипла к телу, где-то рядом еще сипел комар, вдруг сошли с ума все бабочки, что бились об оконное стекло. Я убрала свою кровать, поправила подушки, уложила на нее большого плюшевого пингвина и вышла из комнаты, оставив дверь открытой. Не знаю почему, но я каждое утро проверяла его комнату, хотя знала, что почти никогда его там не бывает по утрам. Но у меня появлялась возможность убрать там, проветрить, посмотреть его вещи, которые всегда были уникальными и имели свою историю. Например, у него был целый набор разных принадлежностей для бритья: от простейшего станка до антикварных кисточек и лезвий с гравировкой. Или вот еще: он любит разбросать вещи по кровати и никогда по полу. Джек скрупулезен в подборе обуви (абсолютно любого стиля) и никогда в подборе одежды. Но чаще мне просто нравилось подбирать его пиджаки и куртки, в каждом кармане которых всегда была какая-нибудь моя фотография. Большие, маленькие, случайно найденные, распечатанные на простой бумаге, выклеенные на картоне, обычные глянцевые, в ужасном сонном виде, на балу, со дня рождения – самые разные из них непременно терялись в таких вот сейфах. Всякий раз, найдя такую, мои глаза раскрывались от умиления и страха. Ведь Джек был до безумия предан в своей любви и до безумия жуток. В такие минуты я снова вспоминала все, что связало меня с этим человеком, пытаясь понять, нормально ли вообще такое отношение к женщине, и кроме того, что сами женщины - существа поистине ненормальные в своем стремлении получать вечную чистую любовь, а, получив такую, ни единожды не поверив ей.
