Двадцать четвёртого августа, утром, как всегда, в палате читали вслух свежие газеты. Алексей Николаевич лежал, закрыв глаза, думал что-то своё. Вдруг он услыхал свою фамилию. Медленно оторвал голову от подушки. Окна были чуть зашторены, и он различил, что читали «Комсомольскую правду». Поднялся, зашлёпал по паркету босыми ногами. Протянул окрепшую правую руку за газетой, поднёс близко к глазам. Там был напечатан Указ о присвоении ему посмертно звания Героя Советского Союза.
Пошёл назад, упал на кровать, накрылся подушкой. Целый день пролежал, отказывался от еды. «Родные мои ребятки там, в танке, а я вот живой», — стучала в голове мысль.
В том же Указе звание Героя Советского Союза было присвоено и Саше Яковенко. Ваня Жилин, Саша Ушенин, Ибрагим Мангушев посмертно награждались орденами Отечественной войны.
Теперь Афанасьев целые дни просиживал на улице, неподалёку от госпиталя, караулил проезжающих танкистов. Он передавал с ними записки и ждал, нетерпеливо ждал. И дождался. Через неделю прямо к госпиталю подкатил на танке адъютант командира бригады. Привёз Афанасьеву новенькую форму, лейтенантские погоны…
Бригада стояла на отдыхе, и встречали Афанасьева всем коллективом. Воскресший из мёртвых! Первый Герой в бригаде!
Назначили Афанасьева командиром знаменного взвода. Высшую честь оказали — беречь, как зеницу ока, армейскую святыню — знамя гвардейской 58-ой танковой. Полковник Пескарёв перед строем вручал.
На алом полотнище красовался новенький орден Красного Знамени — награда за взятие Люблина. С этим знаменем Афанасьев прошёл до конца войны. Нёс его в июле 1945 года по Красной площади на параде Победы.
«Что-то не очень складно, может, надо было иначе», — думал Афанасьев, перечитывая написанное. Письмо вышло большое, двадцать страниц мелким почерком.
«Дорогой товарищ, дорогой друг! — писал в конце Алексей Николаевич. — Есть у меня к тебе просьба. Лет пять назад ко мне приезжал один военный историк из Москвы и рассказал о страшном деле, которое он узнал из польских газет и книг.
Фашисты понимали, что рано или поздно Люблин возьмут советские войска. И они решили сделать с городом то же, что и с Варшавой. Незаметно, ночами гитлеровцы начинили взрывчаткой подвалы центральных кварталов вашего города. Было заложено несколько тысяч тонн мин, снарядов, тола — целый железнодорожный состав. Оставалось только повернуть ручку динамки.
Но, как ты знаешь, немцам не удалось осуществить свой замысел. Историк говорил, что этому помешали мы — наш 164-й и танк Марышева. Возможно, это и так. Потому что слишком уж неожиданным для фашистов было наше появление в Люблине. Поднялась паника, гитлеровцы стали спасать свою шкуру. Когда я лежал у вас в госпитале, ребята говорили, что немецкий комендант Люблина не успел смотать удочки, просидел в подвале два дня, а на третий сдался в плен. Так что переполох, конечно, был.
Историк рассказывал, что дома „с начинкой“ сапёры разминировали быстро, но летом 1959 года у вас чуть не произошло несчастье. Якобы в центре города на месте старого сквера экскаватор рыл котлован под громадное здание универмага и наткнулся на штабель ржавых снарядов. Вызвали сапёров Войска Польского, и те почти месяц вывозили немецкие „сувениры“.
Вот такова суть этого дела. Я очень прошу тебя, вышли мне какую-нибудь книгу, брошюру, где писалось бы об этом случае. Сам понимаешь, для меня это очень важно.
Спасибо тебе за открытки. Ты попал прямо в цель. Мне сейчас особенно часто вспоминается Люблин. Закрою глаза и вижу себя в Люблине. Только я не раненый иду с монашенкой, а брожу по вашим улицам молодой-молодой, в белой рубашке. Город ваш — в зелёных скверах, белокаменный, люди улыбчивые, весёлые. А то вижу, как несу я на ту полукруглую площадь цветы. Там ведь могила моих товарищей-танкистов, моих побратимов.
Собираюсь приехать в Люблин на 25-ю годовщину освобождения города. Вот тогда мы с тобой свидимся, поговорим.
Низкий поклон твоей покойной маме, твоим соседям. Я жив, и настроение у меня бодрое — собираюсь жить до ста лет, всем смертям назло».
Неделя в Койкарах пролетела быстро, как один день. Лето разгоралось. Июльские дни были ленивые, томные от жары. Алексей Николаевич вставал на зорьке. Шёл через лес, и сапоги его тонули в густо-зелёных пружинистых моховищах, оставляя лишь на минуту влажный чернеющий след. Холодные, росные травы били его по ногам, но он смотрел вверх, туда, где вершины сосен золотило восходившее солнце, откуда летел на просыпающуюся землю звонкий птичий гомон. К запахам смолы, муравейников примешивался пьянящий аромат кашки, земляники, иван-чая.
Утрами над озером висел туман. И тогда Киви-ламби казалось загадочным, бескрайним. Пахло рыбой, гниющими валежинами. Тишину будили гагары. Они громко хлопали крыльями по воде, после длинного разбега тяжело поднимаясь ввысь, невидимые пробивали туман. Вырвавшись из сырой пелены, кричали радостно и дерзновенно.
Солнце сжигало туман. Ему на помощь спешил лёгкий северик, загоняя сероватые облачка в тростник, разрезал их тонкими суставчатыми прутьями.
