— Много слышал о вас у нас во Франции, читал ваши произведения, и вот… — Он смущенно опустил голову и тут же энергично резко вскинул. — Никак не мог поверить… — Он посмотрел на мои протезы и слегка прикоснулся к ним рукой.
— Как вы находите землю своего знаменитого деда? — спросил я, а все думал о том, как неестественно и жестко прозвучали его слова «у нас во Франции», они почему-то очень удивили меня, даже поразили: внук Льва Николаевича и вдруг — «у нас во Франции».
— Вы верите в бога? — спросил Толстой и, сощурившись, пристально посмотрел на меня. — Нет, если не хотите лгать, не отвечайте стандартными фразами, принятыми у вас.
— Разве высказывание своих убеждений, расходящихся с другими, уже есть ложь?
— Я молюсь за вашу страну и хотел бы видеть ее иной.
— Не понимаю…
— На земле моего деда не осуществлены даже те нравственные и идеологические принципы, о которых мечтал он.
«Однако ж ностальгией вы, уважаемый, не заболеете», — подумал я, глядя на его сердитое лицо и злые блестящие глаза.
— В смысле принципов мы, очевидно, пошли дальше Льва Николаевича, к более высоким и гуманным. Все течет и изменяется. Диалектика. Или вы ее не признаете?
— Как вы относитесь к свободе?
— Положительно.
— Я не-так сформулировал свою мысль. Ваше отношение к свободе личности? Достаточна ли она в вашем обществе?
— Вы говорите «свобода»… Наверное, мы вкладываем разный смысл в это слово. Что делал бы человек в вашем обществе, очутись он в моем положении?
Толстой, очевидно, не ожидал такого вопроса, удивленно вскинул брови, пристально посмотрел на меня и натянуто улыбнулся.
— Жил бы, наверное…
— Как и на что?
— Право, я не думал об этом.
— А вы подумайте.
— Я уже говорил, что читал ваши произведения. Повесть и рассказ. Перевод на французский язык не блестящ. Но вот скажите мне на милость, почему все персонажи в ваших произведениях сердобольные добрячки? Вы же не будете доказывать, да и вряд ли найдете такие доказательства, что в жизни так и есть! Или у вас на самом деле нет плохих людей?
— Почему же, есть…
— Ну вот…
— Скажите, пожалуйста, что вам больше запомнится: то, что человек ни за что ни про что в критический для вашей жизни момент дал вам свою кровь или то, что… ну не знаю, вас обсчитали в магазине? Что важнее для вас? Что ценнее в человеке — доброе или злое? Что, по вашему мнению, должно восторжествовать на земле — взаимопонимание или раздор? Что хотели бы вы видеть — гуманное, свободолюбивое общество или стаю голодных волков? Вы врач. Какому коллеге вы бы подали руку: тому, кто, забыв о собственном отдыхе и благополучии, сидит у постели больного, или тому, кто трусливо прячется за спину другого? Я хочу, чтобы на земле торжествовало все доброе и хорошее. Я хочу утверждать это своими произведениями. А зло… что ж, зло, оно есть и, наверное, еще долго будет… Но чем больше каждый из нас сделает добра, тем меньше останется зла.
— Да, но есть зло, к которому вынуждают обстоятельства, уклад общества. Вынужденное, так сказать, зло… Ради добра…
— Мне это непонятно. То, наверное, обыкновенная трусость.
Мы долго говорили в тот вечер. Пришлось даже опоздать на очередное выступление. Но убедить друг друга мы, кажется, не смогли. И на заводе «Арсенал» в большом, залитом светом Дворце культуры, выходя на сцену, я с каким-то доселе неизвестным наслаждением подумал, глядя в лица рабочих! «У нас с ними все наше, все одно: и небо над головой, и Родина, и судьба».
И, наверное, я никогда не забуду, как после выступления ко мне подошел пожилой высокий человек, крепкой, мозолистой рукой взял за плечо и чуть дрогнувшим голосом оказал:
— Сто лет жить тебе, сынок!
Да, много радостей, раздумий, огорчения, тревог принес этот мой незабываемый, уходящий 1967 год…
