Мой спурт остановил Ивана. Правда, сначала он остановился сам, как-то неловко сморщился, словно хотел расплакаться и рассмеяться одновременно и, не зная, что ему сделать раньше, испуганно выпучил глаза, на миг скрылся с головой под воду, вынырнул с тем же выражением лица, торопливо выплюнул воду изо рта и тигром рявкнул:
— Назад! Назад, сумасшедший!
Мой друг знал, что в прошлом я был неплохим пловцом, но вот таким видел меня на воде впервые и, естественно, не мог знать, что я и сейчас неплохо плаваю.
— Ты это брось!.. — стуча зубами от испуга и холодной веды, выговаривал он на берегу. — Храбрец нашелся! Сведет ногу — только булькнешь и пузырь пустить не успеешь!
— Учитель мне выискался!
— Вот и учитель!
— Ну себя и учи!
— И поучу!
— И паники не устраивай! Паникер несчастный! Детей перепугал!
— И перепугаю!
— Вот и балда!
— А я тебя в море не пущу!
— Это кого же ты не пустишь? — всерьез удивился я.
— Тебя не пущу.
— Ну и глупо!
— И ухи не дам!
— И не надо.
— И из домика выселю!
Я прекратил препирательства и разинул рот. Иван воспользовался моим замешательством, зацепил ногой за ногу и толкнул в грудь. Мы упали в песок, он обвил руками мои плечи, я заплел ногами его ноги, и, хохоча, мы покатились в море.
На третий день нашего отдыха к домикам робко приблизился небольшой отряд красногалстучных граждан. Вперед вышагнул загорелый парнишка в синей, с красной кисточкой, испанке и вскинул руку в пионерском салюте.
— Дорогой Владислав Андреевич! Наш отряд вышел победителем в соревновании по сбору черешни и вишни! Приглашаем вас на торжественную линейку, где будет зажжен большой пионерский костер.
— Пожалуйста! Мы очень просим, — нестройно загалдела детвора.
— Хочу костер! — решительно выступила на их стороне Татьяна, и я сдался.
Все последующие дни я ходил по сборам, торжественным линейкам, жег костры, а когда знойное крымское солнце, уставшее и раскрасневшееся, как добрая хозяйка, клонилось к морскому горизонту, я брел на пляж и в заходящих лучах набирался необходимых мне сил.
Приезжали и уезжали пионеры, соревновались, собирая черешню и прочие щедрые дары причерноморской земли, жгли костры, затевали диспуты и передавали меня друг другу, поток потоку, как эстафетную палочку, как необходимый атрибут в спорах и дискуссиях, как авторитетного эксперта в вопросах любви и дружбы, в выборе жизненной дороги и в прочих сложных и простых ребячьих проблемах.
Милая детвора! Мне всегда хорошо с вами. Бог с ним, с тем загаром, как у негра! Разве в нем дело? Если в разговорах, в беседах, спорах со мной хоть один из вас приблизится к понятию истины, поймет свое назначение на земле как человека — я буду считать это своей высочайшей наградой.
Иван злился на меня, а на приглашение пойти вместе к пионерам делал испуганные глаза и ссылался на то, что вот сегодня наконец он получит сеть и сварит еще в Ворошиловграде обещанную уху.
— Ну погоди, «ну что я вам могу рассказать»!
— Выселю!..
На набережной целыми днями пылали пионерские костры. Сварить уху моему другу не удавалось. Стояла ясная, солнечная погода. Очередной план Ивана увести меня в дальнюю бухту и спрятать там с треском провалился. Около этой самой бухты раскинули палаточный городок красногалстучные победители только что закончившегося КВН.
На следующий день, с восходом солнца, в жарком гудящем автобусе, по холмистым крымским дорогам, с группой шумных туристов мы ехали с Иваном в Севастополь.
Автобус размашисто кидало на ухабах, будто катер в бушующем море, он скрипел, натужно выл мотором и оставлял за собой коричневый хвост пыли. Справа, в окнах, долго блестела голубая полоска воды, потом она пропала в туманной дымке, и с обеих сторон поползли низенькие крымские сосны вперемежку с огненно-красными полянами мака. Дорогу перебежал суслик, автобус взобрался на холм, и прямо перед нами, рядом с изгибом проселочного большака, вырос белый как снег, заросший бурьяном и татарником дзот.
— Миру мир! — вслух прочитал Иван.
— Дзот, — глухо сказал мужчина, сидящий на первом сиденье.
Разговоры разом стихли, головы прильнули к окну, мы долго смотрели на черную щель, зияющую над надписью. Тишину всколыхнул мягкий, задумчивый тенор:
Дымилась роща под горою, И вместе с ней горел закат. Нас оставалось только трое Из восемнадцати ребят.
Он коротко вздохнул и звонко вывел:
Автобус качнулся, и хор голосов гулко вывел:
Нашим спутникам было лет по 18–20. Я смотрел в посерьезневшие глаза ребят и думал: песня пришла к ним из суровой поры их дедов. Она рассказывала о трагической судьбе их. Но как волнует она юные сердца, заставляет думать! Да и возникла песня в этом жарком автобусе как благодарность за те испытания, которые выпали на долю старших поколений. Может, это и есть эстафета? Не та, что лежит на поверхности, видная всем, а глубоко скрытая, спрятанная в самые сокровенные тайники души.
