Значение этого предложения не осталось незамеченным Клемансо. Для него был особенно важен политический союз трех западных демократий, в отличие от вопроса о закреплении французских солдат на определенных территориях[780]. Клемансо понимал, что такой жест со стороны Британии и США не имел прецедента. Он осознавал, что в будущем, в случае войны с Германией, Франция более чем когда-либо сможет надеяться на победу. Однако после нескольких дней размышлений Клемансо на встрече «Большой тройки» подтвердил свои требования. Рейнская провинция может остаться в составе Германии. Но она должна быть демилитаризована и совместно оккупирована союзниками. Союзническим силам надлежит занять плацдармы на восточном берегу Рейна, от которого германские войска следует отвести как минимум на 50 миль. Независимо от того, останется ли Саар в составе Германии, добываемый уголь предназначался Франции. Британцы и американцы были возмущены. Ллойд Джордж и его советники удалились в особняк в Фонтенбло, где приступили к работе над проектом нового заявления о «либеральных» целях мирного процесса, в котором дистанцировались от Франции, а также начали готовить сценарий примирения сторон[781]. 7 апреля Вильсон пригрозил немедленным отъездом из Парижа[782]. Отказ Клемансо проявить большую готовность к сотрудничеству в ответ на предложение заключить пакт об обеспечении безопасности всегда использовался критиками Версальского мирного процесса в качестве наглядной иллюстрации его вероломства. Но такая критика в очередной раз указывает на несерьезное отношение к тому, что говорили французы.
Своей главной задачей французы видели защиту страны не только от общей угрозы со стороны Германии или даже возможного поражения, но и от опасности вторжения и оккупации[783]. Конечно, Франция никогда не забывала событий 1870 и 1914 годов. Но и в данном случае она предлагала более общий взгляд, представлявший собой новизну. До войны нормы международного права развивались в первую очередь в направлении максимальной защиты гражданского населения от военных действий. Это позволяло таким теоретикам либерализма, как Норман Энджелл, который часто становился объектом насмешек, утверждать, что при условии соблюдения норм международного права с точки зрения гражданского населения не должно существовать особого различия, при каком цивилизованном правительстве оно живет и работает[784]. Но именно эти законы войны систематически нарушала армия кайзера во время оккупации Бельгии и Северной Франции. Союзническая пропаганда была склонна к преувеличениям, но немцы даже не пытались отрицать того, что они казнили в Бельгии и Северной Франции несколько тысяч гражданских лиц, которых они считали незаконными комбатантами[785]. Они не отрицали и того, что во время отступления к линии Гинденбурга разрушили значительную часть северной Франции. Захваченные в 1917 и 1918 годах германские документы убедили французов в том, что это делалось не только в целях получения тактического превосходства, но и для того, чтобы нанести невосполнимый ущерб их экономике[786].
Потери Франции были огромными. На территории, подвергшейся разрушению и составлявшей всего лишь около 4 % всей территории страны, Германия сумела нанести ущерб, составлявший от 2 до 3 млрд долларов[787]. К глубокому разочарованию французов и бельгийцев, Вильсон во время своей поездки по Европе отказался от посещения пострадавших районов, очевидно опасаясь за свое эмоциональное равновесие[788]. Французы не могли позволить себе такой роскоши. Для них нарушение Германией находящихся в стадии становления норм международного права стало очевидным предостережением. Было понятно, что правительство Франции считает эти нормы недостаточной защитой от поражения, и оно обязано защитить своих граждан в случае еще одной германской оккупации. Эта новая территориальная проблема требовала территориального решения. И решение должно приниматься за счет агрессора.
