Умирающая львица прислушивается к их рыканью. Это те самые голоса, которые она когда-то слыхала вечером на веранде лесного бунгало, выбеленного луной. Пытаясь вскочить, она бьется об пол и царапает его когтями. В ней происходит борьба между уходящей жизнью и надвигающейся смертью, между желанием итти навстречу несущимся призывам и холодной апатией. Рефлекторно начинает она лизать пол клетки, грызть его клыками. Но пол не поддается, он неподвижен и безразличен к ее мукам и желаниям.
Медленно ползет ночь, благоприятствующая свободным львам, которые проспали весь день в тени скал или кустов. В соседних клетках непрерывно кружатся звери, гулко ударяясь о решотку, с опущенной головой и напружиненной шеей, словно на охоте. Глаза их горят фосфорическими огнями.
Уара замолкла. Обтянутые высохшей кожей члены коченеют и вытягиваются по мере того, как холод поднимается к сердцу. Она выпустила когти и больше не прячет их. Уши прижимаются к голове. Челюсти судорожно двигаются, щелкают и скрежещут, покрытые пеной.
На улицах ветер хохочет и бесится. Мало-по-малу замирает движение трамваев, фырканье авто и хриплые выкрики газетчиков…
Слабеющие стоны Уары напоминают завывания бури. Ее ребра с трудом поднимаются и опускаются словно старые кузнечные мехи. В этих прощальных воплях она признается собратьям-львам, что нарушила закон джунглей, не убежав в ту ночь, когда львы пели ей серенаду. Она предпочла человека и его жилище темным чащам, постели из трав и листьев и любви больных львов.
Внезапно мускулы ее шеи слабеют, голова тяжело стукается об пол, судорога сводит худое тело.
Рано утром сторож увидел окоченев шее тело львицы. Она лежала с высунутым языком, наполовину прокушенным зубами, и остекляневшими, широко раскрытыми глазами.
За окном обнаженные акации, насквозь пропитанные дождем, веяли тоской. Редкие прохожие спешили куда-то, гонимые нуждой, сгорбив спину и вздрагивая под порывами мокрого ветра…
Солнце уже стояло низко, когда за стеной раздались те же, что прошлой ночью, звуки. На этот раз нелепого ночного страха, конечно, не было, и Ильин с любопытством прислушивался к тому, что там происходило, как вдруг родилось предположение настолько жуткое, что невольный холод пробежал у него по спине.
Кроз ни словом не обмолвился о том, что делается по ту сторону стены, а Ильин также этой темы не затронул. Вещь общеизвестная: спрашивать о том, чего явно не хотят говорить, — лучший способ ничего не узнать.
С другой стороны, Ильин чувствовал, что он не в силах оставаться в неизвестности. Первый проект — подставить к стене лестницу — отпал, потому что никакой лестницы в доме не оказалось. Воспользоваться веревкой? Но на гладком полукруглом ребре стены ее не за что было бы зацепить.
Взгляд на гигантское дерево у веранды принес разрешение вопроса. Обвивавшая ствол лиана давала возможность подняться по стволу до уровня стены. Заперев дверь комнаты и калитку сада, он решительно полез вверх. Кора дерева была бугристая и неровная, и толстые жгуты лианы так крепко срослись с ней, что подъем оказался нетрудным, и через минуту Ильин уже погрузился в густую зелень кроны. Взгляда по сторонам было достаточно, чтобы убедиться в своей невидимости, но и ему ничего не удавалось рассмотреть. В следующий момент он вспомнил о громадном суке близ вершины, выдвигавшемся из кроны, и полез выше. Еще несколько усилий и, лежа в глубокой развилине, скрытый, как одеялом, бахромою листьев лианы, он взглянул поверх стены.
Узкая полоса твердой земли с редкими, беспорядочно раскинутыми деревьями постепенно расширялась за стеной, образуя порядочный остров, площадью не менее сотни гектаров. Вдали виднелось множество небольших зданий с фигурами людей между ними.
Расстояние было слишком велико, чтобы рассмотреть подробности. Но в очертаниях и движениях этих фигур чувствовалось что-то странное. Не будучи в состоянии толком разобратся в происходящем возле бараков, Ильин уже собирался слезть за биноклем, когда справа у самой стены раздался шум шагов.
Опустив глаза, он невольно вздрогнул.
За стеной на расстоянии не более тридцати метров от него двигалось существо, настолько неправдоподобное и чудовищное, что Ильин, внутренне подготовленный к чему-то необычайному, все же почувствовал, как он весь холодеет. Во всяком случае то, что неуклюжим, но быстрым шагом шло за стеной, никоим образом не было человеком.
Широкая сутулая фигура была нелепо и несоразмерно громадна, длинные, как у гориллы, руки спускались ниже колен, черная шерсть покрывала грудь, плечи и оконечности, но прямые, длинные, как у человека, ноги ступали твердо, и в руках чудовища была военная с примкнутым штыком винтовка.
