Внутреннее спокойствие и ощущение физической умиротворенности заставили меня навалиться на цепи. А по позвоночнику поползло вверх ожидание, осязаемое, словно тепло от прикосновения.
Прикосновение.
Как же хочется, чтобы он меня коснулся. Со властью и желанием, или с желанием власти, или еще с чем-то, с чем-то таким, чтобы превратить происходящее в больше, чем просто воздействие и ответная реакция, сценарий и постановка. А может, я ошибался. Может, именно этого он и хотел.
— Пожалуйста… Пожалуйста, коснись…
Но не думаю, что он расслышал.
Он переключился на плетеную девятихвостку, и, ай, вот от нее и правда больно. Меня оставили голым перед ее хлесткими ударами, укусами и уколами, перед жжением моего собственного пота.
Комнату наполнил шум. Его дыхание, мое дыхание.
Потом мои крики, хотя больше я ни о чем не просил.
Он знал, где стоило остановиться. Как дать боли охватить, но не сломать. И когда я превратился в ее создание — бездумное и дрожащее — он вошел в меня и начал трахаться, одна рука на моем плече, вторая — на бедре. Потом, уже сбиваясь с ритма, потянулся к моим соскам, скрутил их, пока я не закричал, и кончил.
Он получил свое, но все еще удерживал меня в той же позе — распятым на кресте и насаженным на его обмякший член. Я дернул цепи — конец сессии, конец сексу, пожалуйста — но он обхватил меня рукой и силком протащил через боль и усталость, одиночество и печаль, пока у меня снова не встало.
— Давай. — Его дыхание взъерошило мне волоски на шее. Я почти не узнал его с этим голосом не-Господина.
Тело, прижатое к спине, пихнуло меня в чужую ладонь. Заставило трахать ее, как будто мне того хотелось. Не знаю почему, но именно это и столкнуло с края, о котором я даже не подозревал, заставив кончить с тихим стоном — самое близкое подобие капитуляции, что я себе позволил со времени ночи с Тоби.
Он подтянул штаны и отвязал меня, проверил, ничего ли не затекло, помазал спину. Я оделся, чувствуя себя осоловелым, пустым и охваченным невнятным беспокойством.
— Не хочешь повторить? Почаще, чем раз в год, я имею в виду, — развернулся он ко мне на выходе из игровой комнаты.
Значит, я угадал. Мы уже были здесь раньше.
— Не знаю. Я, на самом деле, не практикую регулярные встречи или что-то долговременное.
— Я в курсе.
Что-то в его тоне заставило меня остановиться и поднять взгляд. Он, наверное, на несколько лет старше меня, красивый, как англичане с квадратной челюстью и волосами цвета стали. Его очень легко представить в зале заседаний и, судя по дому, моя догадка была недалека от истины.
— Это не мое дело, — пожал он плечами. — Решай сам. Я буду рад время от времени приводить тебя сюда, чтобы отхлестать и использовать. Тебе ведь этого хочется, так?
Я кивнул и сказал себе, что уже слишком стар, слишком знаком с этим танцем, чтобы покраснеть.
Мы со скрипом поднялись наверх в нашем кожаном клубном облачении. Смехотворно. Как же невероятно смехотворно. Он вытянул руку, чтобы остановить меня у входной двери. Кажется, в последнее время я часто беседую в коридорах — мысль, которая, естественно, напомнила мне о Тоби и его не совсем подставленных для поцелуя губах.
Я все сделал правильно. Так будет лучше.
Но… чтоб его. Так на меня подействовать за одну единственную ночь.
— Ты исполняешь приказы, Ди, но не подчиняешься. И это, конечно, тоже твой выбор, не подумай. Но… — Глаза Господина Как-Его-Там на мгновение встретились с моими. — Тебе точно нужно именно это?
Я был уверен, что обычно не настолько очевиден. Внутри кольнули встревоженность и толика вины, заставив огрызнуться.
— Не думаю, что это твое дело.
— Нет, но могло бы стать. — Он не отводил взгляда. Что-то я в нем несомненно видел — теперь, когда обратил внимание — некую харизму, возможно. — Я готов сделать это моим делом.
— Почему? — спросил я, прищурившись.
— Почему нет? Мне нравится тебя трахать, нравится хлестать плеткой. Я хотел бы поставить тебя на колени, и, по-моему, ты и сам того хочешь.
Харизма там или не харизма, это уже слишком. Слишком много от него, по крайней мере.
— Да ты вообще ни черта не знаешь о моих желаниях.
— Не знаю, но только потому, что ты сам не сказал.
Я попробовал представить себе будущее с этим мужчиной, чьего имени до сих пор так и не вспомнил. Как бы все сложилось, что бы стало значить для меня. Картинка не вырисовывалась, казалась невозможно чужеродной. Одна мысль о том, чтобы опуститься для него на колени, предложить ему частичку власти над моим сердцем, разумом и волей, обожгла глотку горечью желчи. А самая темная, самая смятенная и отчаявшаяся часть меня хотела именно так и сделать как раз потому, что даже представить такое было невыносимо, что, в свою очередь, подарило бы мне нездоровое, пугающее удовольствие. Я провез сухим языком по еще более сухим губам.
— И… и что если скажу? Расскажу тебе?
