Он откинулся на спинку дивана, всё так же с прищуром поглядывая на меня и пуская в потолок струйки дыма. Я же думал, что за свои 10 тысяч Алла с мужем хотят слишком многого. Деньги, конечно, неплохие, и я уверен, что они у этой семейки водятся, однако попадать в пятилетнюю кабалу мне почему-то совершенно не улыбалось. Но как это им объяснить, так, чтобы не обиделись?
— Предложение, не спорю, заманчивое, — говорю я. — Однако вот так, с кондачка, я не могу дать ответ. Мне нужно время на размышление, нужно посоветоваться с близкими…
— Я всё понимаю и поэтому тебя не тороплю. Только просьба не затягивать, надеюсь, месяца для размышлений тебе хватит?
— Всё совещаетесь?
Это неожиданно на пороге появляется Алла. Глаза блестят, то ли от шампанского, то ли просто от возбуждения на фоне общего веселья. Не знаю уж, как тут обстоят дела с новогодними корпоративами — скорее всего, никак — однако сегодня творческая интеллигенция отрывается по полной.
— Да я уже объяснил Максиму нашу позицию, — улыбается ей Стефанович. — Он попросил дать ему время на размышление.
— Понятно, — немного разочарованно тянет Алла. — Максим, только ты учти, что такие предложения делаются не каждый день.
— Согласен, — с чуть извиняющей улыбкой отвечаю ей, — но всё же к заключению столь серьёзного договора нужно подходить очень ответственно. Я бы, например, для начала всё равно поторговался.
— В смысле? — непонимающе вопрошает Стефанович.
— В смысле, что по две тысяч в год, как вы сказали — это не так уж и много для автора моего уровня.
Ну а что, борзеть так борзеть, всё равно ничего не теряю, думал я, глядя, как расширяются от такой наглости глаза собеседника и стоявшей рядом с ним Пугачёвой. Наконец Александр Борисович немного отходит от шока.
— А сколько же ты хочешь?
— Ну, тысячи по пять хотя бы, итого общая сумма за пятилетний контракт — 25 тысяч. Поверьте, это не бог весть какие огромные деньги, тот же Юрий Антонов, к примеру, зарабатывает куда больше меня, а я могу вам гарантировать минимум по три хита… то есть шлягера в год.
Алла присела на диванчик рядом со Стефановичем, они переглянулись, после чего тот посмотрел на меня в упор:
— Максим, мне кажется, двадцать пять тысяч за раз — слишком завышенная сумма даже для такого, как ты говоришь, автора твоего уровня.
— Хорошо, пусть я немного завысил, но и десять тысяч — явно не та цена, которую я стою. Пусть будет четыре тысячи, итого двадцать.
— Три, — неожиданно встревает в разговор Алка.
— Три? — переспрашиваю я с задумчивым видом.
— Да, три, — поддакивает жене Стефанович. — Пятнадцать тысяч — это тоже неплохая для начинающего автора сумма. И это, напоминаю, без учёта авторских отчислений, а их наверняка набежит ещё больше. Тем более что чем больше ты даёшь Алле песен — тем больше получаешь этих самых отчислений. Так что твоя заинтересованность в этом налицо.
— Три, — снова задумчиво бормочу я себе под нос. — Три… Хм… Ну хорошо, в общем-то, учитывая те самые авторские — вероятные авторские, — уточняю я, — сумма в целом достойная. Но в контракте должен быть пункт, согласно которому я предоставляю Алле те песни, которые, на мой взгляд, могут прозвучать в её исполнении и, естественно, написаны только для женского вокала. У меня как-никак свой коллектив, который тоже должен иметь свой репертуар.
— Это без вопросов, — снова встряла Пугачёва.
— Но, повторюсь, всё равно мне нужно посоветоваться с родными. И, конечно, не сейчас, когда все в, скажем так, приподнятом настроении, а по возвращении в Пензу.
— Мы согласны! — Стефанович хлопает себя по ляжкам и гасит окурок в пепельнице. — Уверен, твоим родным эта подкреплённая хорошей суммой денег идея придётся по душе. И кстати, Максим, всё, что мы обсуждали в этой комнате…
— Я, понял, дальше моей семьи это не уйдёт, — улыбаюсь собеседнику.
Мы вернулись в зал, где народ продолжа есть, пить и веселиться. То есть до «половецких плясок» дело пока не дошло, да и трудно было дойти при таком аккомпанементе, но в заел стоял непрерывный гул от разговоров и вспышек смеха — это Кобзон, кажется, травил ближайшему окружению анекдоты.
— Умирает старый еврей, — слышу я голос Иосифа Давыдовича, — и, обращаясь к жене, говорит: «Циля, ты мне изменяла?» Та молчит. Еврей не унимается: «Я все равно ухожу, никто, кроме меня, ничего не узнает». Супруга: «А вдруг ты не умрешь?!»
Очередной взрыв хохота, а я сажусь на своё место, прикидывая, что бы такого ещё нацепить на вилку. Горячее уже принесли, и пахнет просто обалденно! Осетрина по-московски, судак-фри, бефстроганов с картофелем, эскалоп из свинины, котлеты бараньи, язык отварной под соусом, цыплята жареные с гарниром… Это мне объяснял стоявший рядом официант, когда я поинтересовался названиями блюд.
— Что у вас там было? — поинтересовалась раскрасневшаяся мама, отправляя в рот виноградину.
— Один деловой вопрос обсуждали, я тебе потом расскажу, — отмахнулся я, подтягивая к себе румяного цыплёнка. — Как вы, не заскучали?
— Мне хорошо, — ответила с блаженной улыбкой Инга.
