Слушая, я не проронила ни слова, не задала ни одного вопроса. Слишком уж сенсационное известие принесла Бася Кульская, надо было его переварить, это во-первых, а во-вторых, проклятое мыло оказалось излишне мылким, приходилось все время незаметно отплевываться. Дождавшись приезда Роберта поздно вечером, я не дала ему выйти из машины, сразу погнала за местной газетой в Бэррис Бэй, зная, что по пятницам все магазины работают до поздней ночи, а если и закрылись, газету всегда можно купить в автомате.
Расчет на газету оказался верен. Что значит пресса! В газете не только почти слово в слово повторялась информация пани Кульской, но и была напечатана фотография утопленника с просьбой к читателям сообщить в редакцию, знают ли они этого человека.
Взглянула я на фотографию и уже не могла оторвать от нее глаз. Третий раз в жизни довелось мне смотреть на лицо Михалека под тем же самым углом, причем у него точно так же, как и в первых двух случаях, были закрыты глаза. Правда, теперь лицо было старше на четверть века, но оно не очень изменилось, а в моей памяти запечатлелось навеки.
Первый раз мне стало холодно в этом тропическом климате...
— Что там было у Иолы, говорят, кто-то утонул, полиция приезжала? — с беспокойством расспрашивала меня моя кузина Эльжбета.
— Ведь ты там была неподалеку, наверное, все знаешь.
— Знаю, — ответила я правду. — У самой Иолы ничего особенного не происходило. Человек утонул на соседнем озере, Иолина соседка была свидетельницей. А полиция приезжала потому, что жениха этой свидетельницы убили, только не тут, а в Торонто. Ее же теперь допрашивали как свидетельницу смерти утопленника. Кажется, одно с другим никак не связано.
Правдой была только первая моя фраза, но это неважно, для Эльжбеты хватило, она обрадовалась, что Иолы дело не касается, и перешла к вопросу, ради которого и приехала на встречу со мной. Оказалось, неделю назад Доманевские наконец вернулись из отпуска.
— Ну я их и спросила про часы. Оказывается, и их, и другие вещи бабуля Доманевских купила лет тридцать назад. У кого купила — не знают, тогда они как раз уезжали в Ванкувер на свадьбу родственника и просидели там три недели. Бабуля все сделала сама.
— А бабуля Доманевская жива?
— Жива, конечно.
— Мне надо с ней поговорить! Делай что хочешь, но отвези меня к ним.
— Пожалуйста, это нетрудно, только вот не уверена, будет ли тебе какая польза от такого визита.
Бабуля Доманевская имела на своем счету восемьдесят семь лет и обширный склероз. Меня она приняла за мою тетку, с которой, впрочем, тоже не была знакома, а только когда-то слышала о ней, поскольку тетка, приходившаяся троюродной сестрой мужу Эльжбеты, никогда в Канаде не бывала. Бабуля обрадовалась, что наконец приехала. Мне было без разницы, я не стала выводить старушку из заблуждения, рассчитывая, что наличие моей тетки поможет ей лучше вспомнить давние времена.
И я в общем-то не ошиблась. Старушка принялась вдохновенно вспоминать годы своей молодости, совпавшие с началом века, и приезд в Канаду, как раз перед началом первой мировой войны. Сопровождая старушку по всем извивам ее жизненного пути, я постепенно пришла к убеждению, что на весь путь ей понадобится не меньше месяца. Вряд ли раньше мне удастся протолкнуть ее через вторую мировую войну. Видимо, те же опасения тревожили и Эльжбету, ибо она изо всех сил стала помогать мне как-то недипломатичнее приблизить рассказчицу к послевоенным событиям.
Неисповедимы пути человеческой памяти. Ни с того ни с сего бабуля перепрыгнула через четверть века и принялась во всех подробностях рассказывать о том, когда и где приобрела вот эту чудесную мебель, к которой ее внуки отнеслись с таким пренебрежением, а ведь мебель была почти новая, и сорока лет ей не насчитывалось. С мебелью старушка так неожиданно ворвалась в собственное бесконечное повествование, что я не успела и слова вставить. В этом, впрочем, не оказалось необходимости, бабуля не нуждалась в наводящих вопросах, рассказывая с мельчайшими подробностями. А дела тех давно минувших дней она помнила прекрасно.
Мебель она покупала уже не новую, но ведь в отличном состоянии! А они взяли и выбросили, неизвестно почему. И часы выбросили, а ведь за часы она очень дорого заплатила, они такие красивые, с финтифлюшками, таких уже не делают...
Я с тревогой взглянула на Эльжбету — а вдруг прервет рассказ старушки, напомнит, что часы никто не выбрасывал, что они и сейчас у нее стоят. Нет, сидела, умница, с непроницаемым лицом, не перебивала старших.
Потом мне рассказали, что бабушка меняла свое мнение двенадцать раз в год, по четным месяцам одобряла решение подарить часы Эльжбетиной дочке, по нечетным упрекала потомков за то, что выбросили чудесные часики. Или наоборот, неважно. В данном случае мы угодили в месяц упреков.
