— Знаешь, за такие ассоциации недолго и по морде схлопотать, мягко выражаясь. Я бы не советовала тебе ассоциировать в этом направлении, можешь произвести плохое впечатление.
— Ты и в самом деле уверена, что ее уже ничто с ним не связывает?
— Уверена. Она давно его раскусила.
— Да, на редкость паршивый характер. Знаешь, удачно получилось, что именно он прикончил Козловского, тем самым мы сразу от двух негодяев избавились. А как она возвращается?
— Что значит «как»?
— Ну, летит на самолете, едет на машине или на пароме переправляется?
— Летит из Копенгагена, я попросила ее взять у Алиции для меня луковички. Поэтому и знаю, что прилетает вечером во вторник.
— А что значит вечером?
— Где-то часов в шесть вылетает и в семь будет в Варшаве. А почему ты спрашиваешь?
— Да так просто. А что за луковички? Я решила наконец над ним сжалиться, а то он никак не мог решиться прямо мне сказать, в чем дело.
— Цветочные луковички. Дело не срочное, могут полежать, так что мне не обязательно встречать Беату. В конце концов, она прекрасно знает и город, и язык. А тебе ничто не мешает поехать и встретить ее. Вот только узнаешь ли?
—На чем я поеду? — вскинулся Мачек.
— На своей развалюхе? Тоже произведет не наилучшее впечатление.
— Можешь взять такси.
Раз вступив на стезю милосердия, я решила брести по ней дальше.
— Если уж об этом зашла речь, обращаю твое внимание на тот факт, что жить Беата будет недалеко от тебя, она недавно приобрела мастерскую Леся. Советую приготовить ужин, думаю, она не очень устанет, в конце концов, не Бог весть откуда прибывает. А свои луковички я, так и быть, возьму как-нибудь в другой раз, пусть полежат, ничего им не сделается.
Вечером в понедельник я позвонила Беате и сообщила, что в аэропорту ее будет встречать Мачек и отвезет ее домой, он живет недалеко, ему не трудно...
— Мачек? — взволнованно переспросила Беата. — Неужели тот самый Мачек, из нашей конторы? Он меня еще помнит?
— И очень хорошо.
— Послушай, тогда возникает проблема — как мне к нему обращаться? Тогда я его называла «пан инженер». А как теперь называть?
— Идиотка! Он уже двадцать лет график, а не инженер. Можешь называть его «пан график», если хочешь...
— Не смейся, я и в самом деле не знаю.
— Ничем помочь не могу. Поступай так, как тебе подсказывает сердце.
Позже я узнала, что сомнения терзали Беату всю дорогу из аэропорта до дому. Впрочем, проблемы того же порядка возникли и у Мачека. Сойдя с борта самолета, Беата начала с «ты», а Мачек в ответ — «пани Беата». Тут же оба перестроились, и Мачек перешел на «ты», а Беата на «пан Мачек». Потом как по команде сменили оба ориентацию и опять оказались на разных уровнях. Проблему удалось разрешить лишь после того, как у себя дома Мачек разбил торшер пробкой от бутылки шампанского. На свадьбу меня они пригласили в декабре. В качестве свадебного подарка я преподнесла им «Цыганку» пана Северина...
Метя нёс страшную бредятину. Слушать это было невыносимо, и я вежливо попросила его прекратить, потому как в противном случае буду вынуждена врезать по уху или ещё что нехорошее сделать.
Юрек, мой свойственник, сидевший впереди, повернулся ко мне.
— Эй, слушай, а он нормальный? — спросил Юрек подозрительным шёпотом.
— Кто?
— Этот, ну тот.., который тут сидел только что…
Метя как раз удалялся прочь, радостно хихикая.
— Нет, — сказала я твёрдо. — То есть в частной жизни, разумеется, он вполне в себе, но здесь на него находит затмение мозгов. Да ты ведь и сам слышал.
Юрек покачал головой вроде как с укоризненным восхищением, словно размах упомянутого затмения мозгов показался ему весьма внушительным, а потом повернулся к стеклянной перегородке. Пан Мариан вылил чай отчасти себе на штаны, а немного на программу и бинокль и настырно требовал тряпку. Пришла пани Ядзя и вытерла поручни, снисходительно выразив ему своё сочувствие.
Я сидела на своём месте, злая как черт, и пыталась вызвать в себе хоть капельку активности. Я должна немедленно пойти к директору и рассказать ему о том, что видела. Ведь я собиралась сделать это ещё перед заездами, но тогда директора не было, а теперь мне категорически расхотелось. Необычное и подозрительное явление совершенно перестало меня касаться, потому что сперва я обязана была смириться с собственным идиотизмом и обуздать бешенство на самое себя. Ведь знала же я, что первый заезд выиграет дурацкая Эйфория, самая скверная лошадь на свете, не столько даже скверная, сколько весьма старательно скрытая по части таланта от глаз публики. Ведь я её угадала, я была совершенно уверена, что играть надо её одну, и, ясное дело, не стала о неё руки марать! Дубина стоеросовая. Ослица. Балда африканская.
Балда не балда, а событием, которое меня отвлекло и усугубило мой нормальный кретинизм, мне бы надо озадачить не столько себя, сколько кого-то компетентного. Этого мне ещё не хватало, черти его принесли, а мне аккурат сегодня прогулок захотелось…
