А эти, тихо стоящие на улице, в своих армяках и сарафанах, — они-то как раз понимают.
Дантес, как будто, француз? Но кто же тут европеец, господа?! Дантес — или крепостной дворник?!
Мастер на заводе, который едет по железной дороге, чтобы проверить, как ему строит дом строительная компания, — кто он, эксплуататор или эксплуатируемый?
Чем сильнее все изменяется, тем сильнее остается без изменений.
Дворянин XVIII века любит Россию и служит Отечеству. Среди всего прочего, служит и со шпагой в руках, воюя с врагами Российской империи, идет на риск и получает раны. А одновременно смотрит на Россию откуда-то извне и искренне считает ее «серой», «лапотной» и «сермяжной». Он — патриот и иноземец одновременно.
Последнее поколение дворян, лучше говорившее по-французски, чем по-русски, участвовало в Отечественной войне 1812 года. В начале этой войны бывали случаи, когда казаки обстреливали офицерские разъезды: мундиры в те времена были у каждой части свои, всех не упомнишь. А говорили-то «их благородия» по-французски. Так что все правильно: огонь!
Но и в более позднее время дворянин ел бланманже и туртефлю{16}, читал по-немецки и по-французски газеты, журналы и книги, одевался в сюртуки, жилетки и фраки, фабрил усы и брил бороду. Даже когда в Европе пошла страшная мода на бороды, когда во Франции появилась поговорка «бритый, как актер» — и тогда в России считалось необходимым бриться.
А одновременно дворянин в деревне купался в реке, собирал грибы, ловил рыбу… и использовал народные слова для тех явлений, которых нет во Франции и в Германии. Те, кто бывал в Петербурге, наверняка обратили внимание — надписи на стенах домов, показывающие уровень очередного наводнения, сделаны не по-русски, а по-французски и по-немецки. Но по-французски не скажешь ни «банька», ни «плес», ни «пороша», ни «масленок». Приходилось по-русски.
Весь XVIII век шло жуткое изувечивание русского языка, дикое смешение французского с нижегородским… Но начался и процесс обогащения русского языка. Да, именно что обогащения! В русском языке есть слово «вид». Французское «пленер», хоть убейте, именно это и обозначает — «вид». Но французское «пленер» укоренилось в голландском, немецком и русском, как слово из лексикона художников.
А еще в немецком есть слово «ландшафт». Обозначает оно то же самое, но укоренилось в русском языке как научный термин, который разные школы ученых используют немного в разных смыслах.
Уже к началу XX века в языке русских европейцев были и «вид», и «пленер», и «ландшафт». В немецком были и «ландшафт», и «пленер», а во французском — только «пленер». Ну, и чей язык стал богаче?
А кроме того, дворянин соблюдал хотя бы некоторые народные обычаи. Например, подходил к руке священника — то есть, даже стоя в церкви на особом, почетном месте, он делал то же, что и крестьянин.
Кроме того, дворянин соблюдал посты, знал приметы и гадал. Гадал не только на картах и на кофейной-гуще, но и в баньке, бросая башмачок через дом, спрашивая первого встречного об имени — «на суженого». Примерно как пушкинская Татьяна:
Да и как все Ларины:
И получается — туземная Россия не только окружает этих русских европейцев, она внутри их сознания. Они знают, что народные обычаи — дикие и отсталые, но сами им следуют. Они слыхали, что «цивилизасия — она во Франсии»… Но поступают «нецивилизованно», водя хороводы и поедая блины — солнечные знаки русского язычества.
И Наташа Ростова, «воспитанная как французская эмигрантка», легко пляшет русский танец в гостях у дядюшки.
