Он волок меня обратно в дом, держа одной рукой, свистом заглушая мои рыдания, запер в комнате и два дня не давал еды и не выпускал в туалет.
Как я могла обо всем этом забыть? Как могла не помнить этого, пробираясь к нему по лесу, чтобы пожертвовать собой ради тебя?
Какие фокусы устраивает мне мой мозг, заставляя сначала забыть обо всем, а потом снова вспомнить?
Он умер. Не уснул в своем кресле, придвинутом к двери, с ножом на коленях. Он умер. Уничтожен. Даже тела не осталось, чтобы похоронить, и не найти останков.
Я представляла себе, как его длинные седые волосы охватывает пламя, как оно окружает голову оранжевым нимбом, пока от волос не остается один пепел. Пламя пожирает его голову, тело, его руки.
Но это не радовало меня. В моем воображении его тело, руки превращались в твои.
На рассвете Даррелл еще похрапывал, а мама, нахмурившись, осматривала его ногу. У меня болело все тело, ну и что. Я не сгорела у позорного столба, не участвовала в бою. Я просто совершила прогулку по лесу.
Я жива! И это все.
Мне не терпелось узнать, как началось утро в Росвелле. Я быстро оделась и переделала всю работу по дому. Как радостно было увидеть Фантом в нашем стойле. Лошади у нас не было со времен моего детства, когда еще был жив папа. Старины Бена давно нет. Я буду чистить Фантом его скребком.
Я села на корточки и почесала Джипа костяшками пальцев, он шлепнулся на землю и подставил мне свой живот. Ты жив! Мы с Джипом имеем право это отпраздновать.
Когда я вернулась в дом, там уже сидела Гуди Праетт. Она рассказывала маме о повязках и лечебных пиявках. Наш ветеран уже проснулся и старательно изображал страдания перед вдовой-соседкой. Я попыталась незаметно выскользнуть, но черные блестящие глаза Гуди меня засекли. Почему мне всегда кажется, что она знает, где я была и кто держал меня в плену?
Я оставила Гуди с мамой и отправилась в город.
Чем мы заслужили такое замечательное утро? Как не стыдно небу быть таким ослепительно голубым, оттеняя ярко-красные и оранжевые листья и прихваченную морозцем траву? Когда еще дымок и сено пахли так сладко, а свежесобранные яйца казались такими теплыми? Когда сливки от нашей старой коровы сбивались в такую плотную пену?
Старушка, наверное, не знала, что и думать о соседстве с Фантом.
Погрузив в тачку корзину с яйцами и ведро яблок, я поспешила в город. Мне нужен был повод. Я прошла мимо твоего дома, но тебя еще не было. Иначе и быть не может. Ты остался, чтобы помочь раненым.
На улице все двери были открыты, женщины перешептывались, собравшись в группы в наспех натянутых чепцах, ночных рубашках. Дети бегали грязными. Все изменилось, все обязанности забыты. Похоже, новости еще до города не дошли.
Люди останавливались и оглядывались на меня, как будто собираясь что-то спросить, но вспоминали, что я немая. Да и откуда мне знать новости? Они понятия не имели, где я была. Они смотрели на мою тачку с осуждением. Как нетактично везти товар на рынок в день апокалипсиса.
Мария осторожно выглянула из двери, бледная как мел. Одежда на ней была черной и чистой, как будто она уже надела траур. Она увидела меня и внимательно посмотрела в лицо. Она читала меня так же, как и Гуди Праетт. Она знала, что мне что-то известно, и сделала шаг навстречу.
Мы обе любили тебя, и это нас сближало. Мне так хотелось схватить ее за руки и поделиться радостью: Лукас жив и скоро вернется домой! Ты выжил, какое может быть соперничество? Как будто я могла с ней соперничать.
Пока мы смотрели друг на друга, послышались звуки флейты и чьи-то шаги. Горожане застыли. Неужели это захватчики? Только я знала, и этот секрет убивал меня. В конце улицы появились люди, они шли по парам, неся раненых и убитых. Те, кто был способен, выкрикивали имена родных, остальные просто покачивались в такт шагам на простынях. Женщины подхватили юбки и побежали вперед, оглашая радостными криками город при виде родных лиц. Мария задержалась дольше всех, но тоже поспешила за остальными. Я оставила тачку, пусть забирают, и пошла за всеми.
Женщины всхлипывали, мужчины тоже, кто-то искал жен, уехавших в лес. Школьный учитель, кузнец, священник – все живы и здоровы, и ты в самом конце колонны помогаешь Авии Пратту нести Леона Картрайта.
Мария оглядывает толпу и видит тебя. У меня перехватило горло. Она побежала к тебе.
Ты остановился. Как плотина, готовая вот-вот прорваться, ты изо всех сил сдерживаешься, чтобы не бросить Леона Картрайта на землю и не броситься в объятия Марии.
Она проходит мимо тебя и обхватывает ладонями лицо раненого.
– Леон!
Я замерла на месте.
– Он умер?
Я подошла чуть ближе. В этой кричащей и рыдающей толпе я – невидимка.
Прихрамывая и опираясь на палку, к вам подошел мистер Картрайт.
– Нет, – ответил ты. – Он не умер. Ранен в ногу. Он потерял много крови, но жив.
Мария разрыдалась.
Переглянувшись, вы с Авией положили Леона на землю. Мария гладила руками его плечи, тело, повторяя и повторяя его имя. Он приподнял голову и открыл затуманенные глаза. Разлепив сухие губы, он произнес:
– Мария?
