Но обращен он был не на меня и даже не на Берсеньева, а на что-то за моей спиной. Я обернулась и увидела Виктора, точнее, сначала я увидела пистолет в его руке, а уж потом и его самого. С мрачным видом он смотрел на Сергея Львовича.
— Не двигайся, — сказал тихо. Берсеньев усмехнулся.
— А я что, по-твоему, стометровку собрался бежать?
— Витя, — потерянно произнес Одинцов. — Откуда у тебя…
Откуда у Вити пистолет, я уже поняла, начал это понимать и Геннадий Владимирович. Такой бледности мне еще видеть не доводилось, в ту минуту он походил на покойника: землистая физиономия, застывший взгляд…
— Нет, — все-таки произнес он. — Нет… ты не мог этого сделать… ты же знаешь, как я ее любил…
— Она тебя обманывала… они всегда обманывают… трахаются с любым… я хотел тебе помочь Тебе ведь это не впервой, да, парень? — засмеялся Берсеньев. — Однажды ты уже помог, спровадив на тот свет мамашу.
— У меня не было матери, — ответил Виктор. — У меня есть только брат.
— Убери пистолет, — устало попросил Одинцов и покачал головой. — Что ты наделал… лучше б ты меня убил…
Лицо Виктора сморщилось, губы дрогнули, и он заплакал, по-детски вытирая слезы локтем, все еще держа пистолет в руке.
Геннадий поднялся, подошел к телефону, набрал номер и заговорил абсолютно спокойно:
— Борис Викторович? Это Одинцов. Извините за поздний звонок. Я хочу сделать признание: это я убил свою жену.
Я смотрела на него, на мгновение забыв о Викторе, звонил Геннадий Владимирович, судя по всему, следователю. Не скажу, что его поступок удивил, в отчаянии люди и не на такое способны. Чему очень скоро я получила подтверждение. Гена повесил трубку, а Виктор, тараща на него глаза, вдруг приставил пистолет к своему виску. Я собралась орать, а Сергей Львович вскочил с кресла, в один прыжок оказался рядом с Виктором, и через мгновение они оба были на полу, грохнул выстрел и люстра разлетелась на множество осколков. Комната погрузилась в темноту, и запахло гарью.
Тут и я обрела способность двигаться, но моя помощь не потребовалась. Берсеньев уже поднялся, держа пистолет в руке, света, падавшего из прихожей, хватало, чтобы это увидеть. Возле его ног лежал Виктор, прижав голову к согнутым коленям и вздрагивая всем телом.
— Завязывайте с этими играми в благородство, — проворчал Сергей Львович. — Вы тут друг за другом стреляться начнете, а мне потом с ментами разбираться. Кстати, нехудо бы им позвонить.
Звонить пришлось мне. Когда они явились, оба брата сидели на полу в абсолютном молчании. Старший прижимал голову младшего к своей груди, а тот вроде бы спал, по крайней мере, дышал ровно, вцепившись в локоть Одинцова.
Беседа со следователем удовольствия не доставила и закончилась далеко за полночь. Берсеньев вызвался отвезти меня домой. На душе было муторно, и по дороге я молчала, но когда Сергей Львович притормозил возле моего подъезда, все-таки спросила:
— Когда ты догадался? — Признаться, этот вопрос уже несколько часов мучил меня. Сама я, пока не увидела Витьку с пистолетом, в расчет его даже не принимала.
— Видишь ли, — усмехнулся мой спутник, — все, что я наплел тебе про нож, который Одинцов успел выбросить, беготню в носках и прочее, годится лишь для детектива, но в реальной жизни малоосуществимо. Орудие убийства в доме не нашли, и я с самого начала считал: у Одинцова, если убил он, должен быть сообщник, который и забрал нож. А когда ты рассказала мне историю про его брата, картина сложилась. Надо было заставить этого типа вылезти из своей норы. Самый простой способ: обвинить Геннадия Владимировича в убийстве. Витя вовсе не хотел, чтобы тот оказался в тюрьме, вот и вооружился пистолетом.
— Шерлок Холмс, — покачала я головой.
— Я — лучше, — самодовольно ответил Берсеньев и засмеялся.
— Пистолетом он вооружился, а вот что собирался делать дальше? Перестрелять нас, — вслух подумала я, — и прятать трупы уже на пару с братом? Или бежать на другой конец света?
— Вряд ли он об этом задумывался. Да и времени у него на это не оказалось. Он подслушивал наш разговор, а когда понял, к чему все катится, действовал импульсивно. На это я и рассчитывал.
— Почему он ее убил? Отголоски несчастного детства? Всех женщин он воспринимал, как свою мамашу: подлыми, циничными и лживыми?
— Это пусть психологи разбираются. Но убил он Одинцову совсем по другой причине.
— Что за причина? — нахмурилась я.
— Ну, это совсем просто. Ирина оказалась третьей лишней, парень рассчитывал, если избавится от нее, они заживут с братом как прежде, вдвоем, и у него вновь появится семья. Эгоизм — основа всех человеческих поступков, — изрек Берсеньев со знанием дела.
— Философ хренов, — буркнула с неприятной мыслью, что Сергей Львович и в этот раз, скорее всего, прав. Даже в самой великой любви большая доля себялюбия. Мы хотим, чтобы те, кого мы любим, безраздельно принадлежали нам, хоть и догадываемся, что это невозможно.
