— Еще как перегрыземся, — даже с каким-то радостным чувством подтвердил Дианов. — Что ж из этого. Значит, надо зубы точить. У кого они острей, тот и одержит вверх.
— Так ты точишь?
— А что же я должен ждать, когда другие загрызут.
— И кто же тот человек, который должен стать в нужный момент твоими зубами или скорей клыками?
Дианов как-то странно взглянул на меня.
— А тот же, кто и вам помогает?
У меня мелькнула догадка.
— Ты хочешь сказать, что от этого человека и последовало предложение стать вице-губернатором?
Дианов кивнул головой.
— Ты имеешь в виду Шафранника, — уточнил я.
— Кого же еще. Он тут единственный, кто думает о будущем крае. Вернее, о том, как он станет в нем править с помощью генерала и всего его окружения.
— А какой ты займешь пост в новой администрации?
— Я буду руководителем финансового департамента.
Час от часа не легче.
— Почему именно финансового. У тебя же совсем другое образование.
— Это не важно. Между прочим, я два года работал брокером. И не хуже других. Зато через меня будут проходить основные финансовые потоки. А здесь они очень большие.
— Ты так уверен в победе Перегудова?
Дианов наклонился ко мне.
— Генерал очень боится дамочки, — тихо, как и положено, когда раскрывает секрет будущий министр финансов, произнес Дианов. — Он весь трясется, когда слышит ее фамилию или видит по ящику. Но мы все равно победим. Они все за него. А все остальное не имеет значения.
Боюсь, что он прав, они вершат, что хотят. И никто их не остановит.
Я вдруг почувствовал, что Дианов мне жутко надоел. В нем было что-то мелкое и убогое. И чем грандиозней были его планы, чем мельче и еще более убогим он казался.
— Ладно, убирайся. Но если что-то узнаешь и не доложишь мне, берегись. И никто тебе не поможет. Даже они.
Дианов вскочил и быстро вышел из номера. Он явно боялся до последней секунды, что я передумаю и продолжу моральную, переходящую в физическую, экзекуцию. Но она уже не доставляла мне прежней радости. Наоборот, неожиданно для меня тихо, но начала роптать совесть. Она говорила мне, что я не должен был запугивать своего пленника физической расправой. Хотя было время, когда совесть молчала и не при таких обстоятельствах. Не свидетельствует ли это о том, что внутри меня произошли серьезные изменения, которые мне еще предстоит только осмыслить.
Убийство семьи всколыхнуло весь край. Но никто не мог сказать ничего вразумительного. Те, кто знали или догадывались кое о чем, молчали, а те, кто не могли понять, что за эскадроны смерти, откуда они неожиданно взялись, терялись в догадках, испытывая растерянность.
Вечером меня и моих заместителей позвал к себе Перегудов. Не то, что он выглядел подавленным или растерянным, скорей у него был рассеянный вид. Ощущалось, что он говорит об одном, а думает о другом.
— Вы, конечно, знаете, что произошло, — произнес он каким-то странным безучастным голосом. Он сидел в кресле, в его руках была бутылка пива, но он почти не обращал на нее внимание. По крайней мере, за весь разговор он только раз приложился к ее горлышку, что было для него совершенно не характерно. — Ну и что обо всем вы этом думаете?
— Это ужасно и омерзительно! — воскликнул Сабов. Я немного удивленно посмотрел на него, так как не ожидал от своего заместителя проявления такой эмоциональности.
— Я не о том, — поморщился Перегудов. — Меня интересует, как это событие скажется на нас?
— Плохо скажется, от нас может отшатнуться часть относительно умеренных избирателей, — продолжил Сабов.
Я был согласен с его анализом, однако Перегудову эти выводы явно пришлись не по душе. Он посмотрел на меня.
— И ты так думаешь?
— Я согласен это сильный удар по нам, — дал свою оценку я.
— Черт! — воскликнул Перегудов, но тут же осекся. — Какие-то козлы замочили одну семейку, а страдать должен я. Вам, господа, не кажется, что это не справедливо?
Я считал, что это абсолютно справедливо, но благоразумно оставил это мнение при себе. За меня вновь ответил Сабов. Кажется, в этот вечер он намерен солировать. Ну и пусть солирует, мне даже это выгодней. Я бы сейчас не хотел вступать в прямой диалог с Перегудовым. И тем более спорить с ним.
— Такова участь публичного политика, он отвечает за все, даже за то, к чему не имеет никакого касательства, — резонно констатировал Сабов. Я даже мысленно ему зааплодировал.
Внезапно на смену рассеянности у Перегудова на вахту заступила злоба.
— А вот я не хочу отвечать за каких-то там юнцов. Срал я на них всех скопом. Или вы полагаете, что у меня не хватит на это гавна?
Он не заметил, как проговорился, отметил я, ни в одном сообщение не говорилось, что преступление совершили юнцы. Пока об убийцах было ничего неизвестно.
— Вы что-нибудь знаете об эскадронах смерти? — спросил Сабов, благоразумно пропустив мимо ушей последнюю реплику Перегудова.
— Да откуда мне о них знать. — Возмущение Перегудова было настолько натуральным, что если бы я не видел все своими глазами и не слышал все своими ушами, то поверил бы ему.
В комнате находился еще и Дианов. Я встретился с его взглядом и увидел в его глазах откровенную насмешку.
