Тетя Надя была очень маленького роста и толстая, с пышными, непоседевшими волосами, розовощекая, с крошечными руками и ногами. Она любила наряжаться, печь пироги, читать книги, лечиться и лечить других. Из одежды она любила блузы с длинными рукавами, перламутровыми пуговицами и черными бантиками, вязанные крючком кофты и фетровые береты. Любила сладкие пироги, книги про любовь и лекарства без разбору: и порошки, и пилюли, и микстуры. Тетя Надя пела цыганские романсы, норовила сбежать в кино или в скверик, посидеть на скамеечке, отдохнуть от домашней каторги, как она говорила.
Жизнь семьи, с точки зрения тети Нади, шла неладно. Верой Алексеевной тетя была давно недовольна. Как Вера Алексеевна курила, как нервно и быстро разговаривала, и любила говорить неприятные вещи, как надрывно работала — все это тете не нравилось. Выглядела Вера Алексеевна ужасно, у тети кожа на лице была лучше и морщин было меньше. Лена была слишком насмешлива и плохо — неправильно — воспитывала своего ребенка, то есть никак его не воспитывала. За Алексея тете Наде было обидно. В войну, когда она жила вместе с ним на заводе, Алешенька был главным инженером, у него было положение, а после войны — ничего. Потом Алешеньку назначили директором; немного времени прошло — бац! — его сняли, обидели несправедливо. Давно пора ему жениться.
И вдруг Алексей сказал: «Завтра к нам придет Тася».
Хотел сказать «моя девушка» — это звучало слишком современно. «Моя невеста» — слишком старомодно. «Моя будущая жена» было бы правильно, но Алексей не сказал этого.
«Может быть, опять ненастоящая», — подумала тетя Надя.
Когда на следующий день раздался звонок и тетя Надя открыла дверь и увидела Тасю, невысокую, нахмуренную, беленькую девушку, она сразу поняла, что — настоящая.
И начала волноваться. За Тасей стоял Алексей и улыбался тетке. Толстенькая старушка церемонно пригласила гостью войти.
Тася была особенно гладко причесана, волосы лежали как золотой шлем, у нее были подмазаны губы, на пальце — кольцо с лиловым камнем, которого Алексей раньше не видел. Она держалась прямо и протопала в комнату на негнущихся ногах, с лицом испуганным и высокомерным.
В столовой, склонившись над журналом «Хирургия», уже сидела Лена в новом зеленом платье, в котором она выглядела еще толще, чем обычно. У Лены в глазах светилось любопытство, а улыбка была неестественная. Она с разбегу стала что-то рассказывать о сыне, заполняя громким голосом все паузы, которые могли возникнуть.
Тася вежливо поддержала разговор и что-то рассказала о своих двоюродных племянниках.
«Их надо выручать», — решил Алексей и спросил:
— Что новенького у Склифосовского?..
Лена все так же возбужденно и неинтересно описала свою последнюю операцию. Тася задала несколько медицинских вопросов. Алексей рассказал глупейший анекдот и пошел за матерью в надежде, что она поможет.
Вера Алексеевна сидела у себя в комнате и зашивала чулок.
Алексей спросил:
— Мама, ну что же ты?
Вера Алексеевна в ответ крикнула:
— Не могу же я выходить в рваном чулке!
«Наша семейка со странностями», — подумал Алексей.
Правильнее всего было бы сейчас выпить водки. Но водки не нашлось, тетя Надя купила только сладкого вина.
«Та-ак, — сказал себе Алексей, — еще лучше».
Вера Алексеевна вышла с папиросой и стала говорить о том, что не понимает «веяний времени». Это была ее худшая тема.
— Очевидно, мы стали стары, пора на свалку…
— Мама! — взмолилась Лена.
— А какие такие особенные веяния? — спросил Алексей.
— Мещанства много развелось. Мы когда-то плевали на удобства, ели картошку с селедкой, носили баретки и были счастливы.
Тася молчала. Она, конечно, не ожидала такого приема, да и Алексей никак не предполагал, что так получится.
Лена сказала примиряюще:
— Мамочка, времена меняются…
— Я и говорю, что меняются. Только не затыкайте мне глотку.
— Выйди, — шепнула Лена Алексею, — и позови маму в другую комнату. Я с ней поговорю.
— Не надо, — ответил Алексей, — ничего, образуется.
Но ничего не образовалось. Только под конец приехал с дачи Кондратий Ильич, ничего особенного не заметил, сразу стал улыбаться Тасе, рассказал про свою грядку с салатом и как надо ухаживать за помидорами.
— Ничего, — шепнула расстроенная Лена брату, когда он поднялся, чтобы идти провожать Тасю, — в следующий раз будет лучше.
— Если она согласится прийти в следующий раз, — сердито ответил Алексей.
Потом все были расстроены. Больше всех Вера Алексеевна.
— Окаянство! — говорила она. — Это меня ревность обуяла. Вдруг стало жалко сына чужой женщине отдавать.
Алексей возмущался:
— Я знаю, что наша семейка со странностями, но это переходит границы.
— Ужасно! — каялась Вера Алексеевна. — Разве я не понимаю?
На следующий день Алексей опять пригласил Тасю, надеясь, что она согласится. Она согласилась.
