Кисловодский оперный сезон Валентинова очень напоминал нарзанную ванну – он действовал возбуждающе на сердце, стимулировал жизнедеятельность всего организма. Но главной прелестью этого сезона была его кратковременность: в кисловодской опере, как в нарзанной ванне, находиться долго было противопоказано. Но шесть минут для ванны и шесть недель для оперы было вполне достаточно».
К.М. Рябова (дочь)
Все мои детские воспоминания, когда я стала себя сознавать, неразрывно связаны с воспоминаниями об отце. Тогда мы жили в Куйбышеве (Самаре), папа работал режиссером оперного театра, и жили мы около католического костела в доме священника. Квартира мне казалась огромной, в ней всегда было очень холодно, печки ее плохо обогревали, и, чтобы сохранить тепло, окна в большой комнате были завешены ватными одеялами. Мы все вчетвером, с мамой, папой и моей старшей сестрой Агнией ютились в маленькой, более теплой комнате. Раннее зимнее утро, мы с папой вдвоем; после позднего спектакля ему хочется спать, но мне три года и я хочу, чтобы папа мне рассказывал свою сказку про Лутонюшку. Я давно знала ее наизусть и поэтому никаких сокращений и импровизаций не допускала, нещадно поправляла его и заставляла рассказывать во второй и в третий раз.
Лучшие годы своей жизни отец отдал театру. Он вырос в театральной семье – его отец, Марк Маркович Валентиновстарший, был известным в театральном мире антрепренером. Он держал антрепризу в Кисловодске и весьма успешно. Во время театральных сезонов им приглашались в качестве гастролеров знаменитые артисты оперной сцены. Однажды, когда папе было пять лет, отец взял его с собой на вокзал встречать Шаляпина. Папа потом, смеясь, показывал нам свое «знаменитое» левое ухо, за которое его подергал Шаляпин. Детство он провел в Кисловодске, в театральной среде, что, очевидно, и определило направление всей его дальнейшей жизни. В 1923 году, после Высших театральных мастерских В.Э. Мейерхольда, отец начал режиссерскую деятельность, сначала в Тифлисской опере, затем в Бакинском оперном театре. Даже во время учебы в университете отец работал режиссером оперной студии в Азербайджанской консерватории.
Двадцать лет отец проработал в Горьковском оперном театре. Только в этом театре у отца было 45 премьер! Он был хорошим, думающим, требовательным к себе режиссером. Из его записей в дневниках видно, что мысли о спектакле, который он ставил, не оставляли его ни на минуту. Работа над спектаклем полностью поглощала его. Бесспорно, ему помогало знание истории и его общая образованность. Он тщательно продумывал все мизансцены, много внимания уделял декорациям и костюмам. В режиссуре он стремился к яркой образности, цельности; в костюмах и декорациях – к исторической достоверности. Ему приходилось вникать во все мелочи, и он часто был недоволен результатом: «Вообще, костюмы – дерьмо. (О костюмах к опере «Аида»). Следить за их изготовлением я не мог, т.к. надо было бросить всякую режиссуру и все время сидеть там. С бутафорией тоже погано: ни один головной убор не лезет на голову!! Весь день отвратительное настроение; причина – костюмы; то, на что я больше всего надеялся, оказалось всего хуже» (из записей в дневнике от 26 февраля 1955 г.). И это притом, что на эти костюмы он потратил столько времени и сил, продумывая все в деталях и цвете, – ведь это был его любимый Египет.
Мне кажется, что его знания, его мастерство режиссера, увлеченность остались во многом невостребованными советским театром. Он был там не нужен, был инородным элементом, непонятным, чужим. Основные силы и время ушли на борьбу с советским чиновничеством, на доказательства своей правоты перед разрушающим влиянием безграмотности, необразованности и лицемерия.
Я часто задумываюсь над тем, правильно ли он сделал, уйдя из оперы. Он продлил себе жизнь на несколько десятков лет, жил достаточно спокойно и размеренно, читал любимые книги, слушал любимую музыку, с увлечением читал лекции об архитектуре, музыке, живописи, но это была другая жизнь, не его жизнь, потому что его жизнь осталась там, в театре.
С театром связаны и мои самые яркие детские воспоминания. Я очень любила его вечерние возвращения после спектакля. Папа приходил, всегда оживленный, веселый, и мы все садились ужинать. Любовь к поздним ужинам у меня сохранилась до сих пор. Я не была настоящим театральным ребенком, как моя сестра. Агния все детство провела за кулисами. Вместе с другими детьми актеров они часами сидели в костюмерных мастерских, в бутафорском цехе. Им там делали игрушки из папьемаше, давали лоскутки для кукольных нарядов. Однажды, когда в театре гастролировала Уланова в «Лебедином озере», Агния со своей подругой пришли к ней в гримерную (им было лет по пять) и спрашивают: «Тетя Галя, а как это Вы так делаете ручками, как лебедь?» И она им показала, как она это «делает ручками».
