Наконец настал день нашего дебюта. Родители, режиссер, Розетти — все уговаривали нас не волноваться, но мы волновались ужасно. По привычке мы раскланялись во все стороны, хотя выступали на сцене. Публики мы не видели, все было как в тумане. Копфштейн мы сделали со второго раза, но в целом, очевидно, выступили неплохо. Одобрения режиссера и директора успокоили нас, и уже на следующий день мы работали спокойно и четко. Успех превзошел все ожидания; к нам за кулисы стали приходить театральные агенты, предлагая контракты на работу в различных театрах-варьете не только Германии, но и Франции и даже Испании. Не зря говорили артисты, что успех в «Скала» дороже двухмесячного контракта в любом другом театре. О нас печатали похвальные, а иной раз и восторженные статьи, нас называли «русским чудом на проволоке». Мы не привыкли к таким отзывам и были смущены.
Без ложной скромности скажу — у нас был хороший номер, но на родине «чудом» нас никто не называл. Конечно, здесь был момент рекламы. Но было и другое, более важное: советские цирковые номера уже в ту пору достигли такого уровня, что поражали искушенных зрителей за границей. Это доказывается следующим: не только мы, но и джигиты Али Бек Кантемировы, жокеи Соболевские, полетчики Руденко, эквилибристы Розетти и другие артисты, поехавшие за границу на гастроли, в самом начале 30-х годов заняли в лучших цирках и варьете Европы ведущее положение.
Представление в «Скала» состояло из двух отделений, наш номер шел в конце первого отделения; в цирковом спектакле это место всегда считается лучшим. Артистам кажется, что зрители лучше всего оценят и запомнят последний номер.
Из всей программы меня больше всего поразил номер «Бу-бу». Так звали огромного орангутанга, работавшего на сцене самостоятельно; дрессировщик стоял у боковой кулисы и подавал животному различные предметы. Зрители дрессировщика не видели. Номер исполнялся так: Бу-бу появлялся на сцене в щегольском костюме, накидке, цилиндре и в белых перчатках. Он кланялся публике, снимал цилиндр, перчатки, складывал их и опускал в цилиндр. Снимал накидку и вешал ее на стоявшую на сцене вешалку. Внимание Бу-бу привлекал стол, уставленный яствами. Он подходил к столу, пододвигал стул, садился, закладывал за ворот салфетку и начинал ужинать, пользуясь ножом и вилкой. Поев, он брал газету, надевал очки и принимался «читать». Обнаружив сигары и спички, Бу-бу, заложив ногу за ногу, зажигал сигару и курил. Покурив, он начинал жонглировать — бросал три шарика, ловил на зубник мяч; заканчивал Бу-бу свой номер балансом — стоя на одной ноге, он на второй балансировал мяч, другой мяч Бу-бу держал в обеих руках, третий — был у него на голове. В это время выходил дрессировщик. Раскланивались они оба; Бу-бу отдавал честь и, взяв под руку дрессировщика, уходил со сцены.
Этот номер пользовался большим успехом. Смотреть его я могла ежедневно. У меня сохранилась фотография Бу-бу, подписанная, к сожалению, рукой его хозяина — писать Бу-бу еще не научился.
В 1941 году русский дрессировщик Волков стал вы-ступать с обезьяной-шимпанзе Чарли, по размерам превосходившей Бу-бу. Номер в будущем должен был стать не менее интересным, чем мною описанный. Но в условиях войны обезьяну сохранить не удалось. Не помог и самоотверженный уход за животным самого Волкова.
Мое внимание в театре «Скала» привлек номер артиста Барбетта, вызывавший большой интерес не только у зрителей, но и у нас, артистов. В жизни Барбетт был интересным, мужественным молодым человеком. На сцене же мы видели изящную, изнеженную и грациозную женщину. Шумная, интригующая реклама задолго до приезда артиста в город разжигала любопытство публики. Номер Барбетта строился так. Сцена была роскошно декорирована. Выходила богатая женщина в костюме XVII века. Исполнив короткий танец, артист сбрасывал с себя тяжелое платье и оставался в хитоне. Сделав на пуантах несколько балетных па, он взбирался по ступенькам мостика на одинарную туго натянутую проволоку, на которой проделывал ряд несложных трюков, держа в руке веер из страусовых перьев. Потом сбрасывал и это платье, оставаясь в обычном костюме гимнастки: расшитых золотом трусах и лифчике. Исполнив на кольцах несложные для профессионала трюки — штиц и бланж, — артист, взявшись за трапецию, отбегал в глубь сцены и, оттолкнувшись, переворачивался на трапеции, переходя в «кипи», то есть положение', при котором он опирался о трапецию руками. Качнувшись над публикой, артист делал эффектный обрыв, как бы падая с трапеции в публику, но цеплялся одной ногой за трапецию и повисал на подколенке.
Публика, не ожидавшая обрыва, вскрикивала, а затем разражалась громом аплодисментов. Смотря на работу Барбетта, даже артисты забывали, что выступает мужчина — с такой поистине женской грацией исполнял он трюки. Когда же Барбетт набрасывал на плечи плащ, снимал парик, зрители, особенно не подготовленные, выражали полное недоумение. Барбетт работал в театре в течение месяца и всегда с успехом.
