Дайджест публикаций в прессе и интернете. Некоммерческое издание для друзей и знакомых.
Еще в 2001 году профессор Странга обрисовал российским коллегам, как выглядит Латвия в контексте европейской истории.
Латвия всегда была в контексте европейской истории, даже больше, чем мы сами этого желали. Иногда нам бы хотелось, чтобы нас оставили в покое, чтобы дали нам жить, как мы хотели. Чаще всего в этом контексте мы были субъектом в силу только одного нашего территориального положения. Говорят: “Экономика — это судьба”. Мы можем в Латвии сказать: территориальное положение, геополитика — это наша судьба. Иногда это было нашим преимуществом, но чаще всего оказывалось нашей роковой слабостью. И поднять здесь всю эту тему — “Латвия в контексте европейской истории” — мне не только не под силу, в этом нет необходимости. Я бы хотел представить очень краткие и скромные размышления на тему “Латвия в прошедшем веке”, веке двадцатом, в контексте европейской истории. В том прошедшем веке, который Эрик Хопсбаум назвал в своей последней книге “веком экстремизма”. Мы были жертвой экстремизма и социальных утопий, по крайней мере двух: коммунистической и национал-социалистской. Но мы сами тоже активно способствовали появлению по крайней мере одной из утопий — коммунизма в его большевистской разновидности.
Никогда Латвия не была столь красочна, космополитична, богата, противоречива и социально несправедлива, как в начале ХХ века, в составе царской России. Чтобы представить эту космополитическую красочность, лучше двигаться в нашем сознании с востока на запад, из Витебска в Ригу. Примерно так, как двигался лес: из Витебской губернии по Даугаве в Ригу и потом в европейский контекст — на Лондонский рынок. Если мы будем двигаться в нашем сознании медленно из Витебска, из губернии, в составе которой была треть Латвии, мы минуем Лиозново — родину Шагала и медленно подойдем к границам Латгаллии, бывшей польской Инфлянтии, погибшему миру еврейских местечек (180 тысяч евреев жило в Латвии в начале ХХ века). Пройдем через их погибший мир идиша, погибший мир ортодоксальных хасидов, к городу Двинску, где родился Михоэлс.
Постепенно двигаясь на запад, мы минуем польские имения, зачастую уже в упадке (50 тысяч поляков жило на территории Латвии в начале века). И мы будем все чаще встречать как ухоженные, так и приходящие в упадок немецкие замки (80 тысяч немцев жило на территории Латвии в начале века). И постепенно дорогой леса мы придем к Риге, жемчужине в стиле модерн, космополитическому цветущему порту, индустриальному городу с образованным латышским пролетариатом. Городу, который в течение 10 лет дал миру двух самых великих людей, которых Латвия дала ХХ веку: Эйзенштейна и сэра Исайю Берлина. А в течение последовавших 12 лет она дала еще одного, может, не столь великого — Аркадия Райкина.
Всего 15 минут займет прогулка от дома Эйзенштейна до дома Менделя Берлина на улице Альберта, жемчужины в стиле модерн, где родился Исайя, и до дома Райкина в квартале средней буржуазии.
Мир Риги был столь красочен, столь разноязычен, даже либерален. И это в условиях царской России! Но этот мир был в то же время социально очень несправедлив. За год-два до рождения Эйзенштейна в 1897 году из 282 тысяч рижан право участия в выборах муниципалитета имели только 3075 человек[1] — те, кто владел недвижимостью стоимостью более 100 тысяч золотых рублей. Это обстоятельство создало рижскую элиту — зажиточную, просвещенную, достаточно либеральную и не шовинистическую (она могла избрать мэром города англичанина), но в то же время социально несправедливую.
В 1909 году, в год рождения сэра Исайи, новые выборы в Думу дали из 80 гласных 54 немцев, русских, евреев и только 26 латышей.
То, что для одних было источником невиданного культурного расцвета, другие считали социально несправедливым и национально несправедливым. Особенно это чувствовалось на селе. На одном полюсе было 820 семей, которые владели 48 % земли в среднем по две тысячи гектаров, и их имения иногда были “величием культуры”. На другом — 660 тысяч безземельных крестьян, 61 % всех сельских жителей, которые зачастую не имели ничего. Их очень мало интересовали прелести стиля модерн улицы Альберта, их мало интересовал космополитический блеск Риги. Они хотели быстрой социальной справедливости, даже если эта социальная справедливость будет привнесена путем насилия. Даже через утопию. Сэр Исайя Берлин в будущем задаст вопрос: к чему стремятся люди в своей жизни?
Стремятся ли они к либеральному обществу, где царят право на выбор, толерантность, сожитие разных ценностей? Или они стремятся к примитивной социальной безопасности, даже за счет свободы выбора, даже если это примитивная социальная безопасность ведет к тоталитаризму и утопии?