Роман Дмитрия Липскерова ждали с огромным нетерпением почти три года. Каждое новое произведение в СЏСЂРєРѕР№ библиографии этого писателя обречено стать бестселлером, и потому читателей терзал закономерный вопрос, чем же «затянет» РёС… Липскеров на сей раз.«Всякий капитан — примадонна» — мудрая и необычная книга, неповторимый авторский стиль которой превращает чтение в РїРѕ-настоящему незабываемое занятие. Микс литературных жанров, реальных событий и фантасмагории, зыбкая условность границы между описанием реальности и фантазии, глубокие внутренние монологи, гротеск, гиперболичность, цикличность сюжета…Есть все — и даже чуть больше: это самое «чуть» поклонники интеллектуальной РїСЂРѕР·С‹, несомненно, оценят по достоинству. Р
Моим детям.
— Пункт для пункт!
В Учалинском районе, на две трети закопавшись в почвы, а одной смотря в мир, покоился мансуровский гранитный самородок весом более двадцати пяти тонн. Граниту было не то пять, не то шесть миллиардов лет, и его жизнь только начиналась. Эту самородную глыбу почти ничего не отличало от таких же глыб, разбросанных по миру и Вселенной. Он не был самым большим представителем гранитов, но и маленьким не считался. От всей своей породистой братии он отличался только одним: мансуровский гранит умел думать…
Идешь — задыхаешься. В воздухе мокрая взвесь пытается вселенской рекой утопить легкие… Осень… Падающий осенний лист. Он разбух от дождей, а потому летит фанерой… Нет в осени золота, не блестит она янтарем, и кровавого не видно. Труха одна. С небес только одна весть — послание неизбывной зимы, пока только в форме нестерпимого запаха дьявольской мокроты. Холодный воздух, смешанный с озоном. Дальше отвратительную нездоровую хлябь скует льдом. Можно жить и осенью. Спорно.
Можно проживать осень, терпеть харкающих грязью бесов в надежде на короткую зиму. То ли дело весна! Весна. В ней — все!
Остальные времена похожи на смерть. Лето — раскаленная, наполненная выхлопными газами душегубка, зима вообще не для жизни — только белый предсмертный цвет сушит взгляд. Но особенно осень! В это время года даже дети в детсадах унылые, плохо смеющиеся, сонные, как перед длительной спячкой. Сон — тренировка смерти…
А Нестор Сафронов, уже вторую неделю умирающий в хосписе, вводящий на пике боли в кровь наркотик, отвыв нестерпимые муки, все принимается смеяться. Даже можно сказать — ржет, после того как его торкнет! Смеется не от передозировки, а от одного только ему известного. К умирающему заводили даже психиатра, но почему-то пахнущий формалином молодой мозговед заверял, что мозги у Нестора Сафронова работают прилично, без всякого помешательства.
Собственно говоря, и пусть его, пусть ржет, палата отдельная, друзья пожертвовали на уход Нестора Сафронова из жизни приличную сумму, хватит даже на двоих Несторов Сафроновых.
А чего он все-таки ржет?!
…Любил блины со сметаной! Блины на кефире! Бабкины!.. Бабка без хосписа обошлась. Села на стульчик — и встретилась с Господом.
— А папа умирает? — поинтересовался с неким благоговейным любопытством, смешанным со страхом, мальчик лет десяти. Он приподнял голову, ища глаза матери, в то время как тонкую белую кисть его руки сжимали желтые сухие пальцы отца.
Мать никогда не состояла в браке с отцом. Она роняла слезы, но не из жалости к Нестору, а потому что находилась сейчас в тесноте со смертью, проецируя ее на себя. От проекции тридцатипятилетняя женщина жалела свою опавшую грудь, терла носовым платком не слишком чистую кожу лица, сыну же не отвечала, позабыла о нем… Умный мальчик и так понимал, что его отцу конец, как в компьютерной игре, где нет уже дополнительной жизни.
Game over!
Нестор Сафронов опять заржал, подмигнул бесцветным глазом, чем смутил несостоявшуюся жену окончательно.
— Другой левел! — объявил Нестор хрипло, все крепче сжимая сыновью руку. — Другой!
Мальчик хотел было освободить руку от жесткой хватки умирающего, но вдруг передумал, так как испугался обидеть отца. Он его очень любил, немыслимо, и не представлял, как останется в жизни без папы — в этом омерзительном мире, с равнодушной ко всему матерью и младшей сестрой-змеей, которые отравляли все его существование полным непониманием мужской сущности. К своим десяти годам он прочитал сотню книг, говорил на хорошем английском, фантазировал, как будущий физик, замешанный с лириком, тогда как женская часть семьи лишь потребляла жизнь примитивно, как сгущенное молоко из банки. Максимальный труд — проделать в банке две дырки и высасывать из нее содержимое.
БАНКУ со СГУЩЕНКОЙ добывал отец.
Главный ТОТ, КТО ДОБЫВАЕТ СГУЩЕНКУ!
Мальчик не мог сдержаться. Он заплакал. Слезы потекли свободно, пытаясь смыть крупные веснушки.
Здесь Нестор Сафронов ржать перестал, ослабил хватку и, как в былые времена, произнес с нежностью:
— Что ты, Птичик, я с тобой! Прислонись ко мне, я обниму и дам тебе силы!
Он всегда так делал, когда сын вдруг пугался жизни, — просто прижимал к себе детскую душу и истинно напрягался, пытаясь поделиться с ребенком своей уверенной жизнью. Мальчик глубоко вдыхал отцов запах, а затем выдыхал все свои проблемы прочь.
И сейчас Нестор Сафронов приподнялся в кровати, потянул слабые руки к сыну, но испуганная мать отдернула мальчика от прощающегося, да так неловко, что чуть было не выдернула ребенку плечевой сустав.
