Нестору показалось, что тело его сжалось до зародышного состояния.
– Мне говорили, что у меня межпозвоночная грыжа, – пролепетал он.
– Не надо ходить к шарлатанам!
Его мозг силился вытолкнуть чудовищную, ошарашивающую информацию, но серое вещество губкой впитало страшный диагноз, завладевая им каждым нейроном, и выпускать не собиралось. Прошибло потом так, что тотчас намокли простыни.
Профессор жадно следил за реакцией Нестора, стараясь не упустить и малой детали. Тысячи раз он сообщал пациентам об их обреченности, но никак не мог стать безразличным к их восприятиям скорого конца. Медицинский исследователь, он питался этими самыми сильными реакциями, будто эликсир долгожительства принимал с каждым смертным приговором. Он глядел, не моргая, только что слюна не стекала по подбородку.
– Я умру? – зачем-то переспросил Нестор.
– Однозначно, – подтвердил профессор. – Недели три-четыре вы еще сможете жить самостоятельно, потом я могу посоветовать приличный хоспис, достойный вас. Недешево, правда, но того стоит!.. В эту жизнь мы являемся из непристойного места и голенькими, а уходить из нее должны достойно и дорого!
Профессор, насытившись картинкой, удалился к другим пациентам, а Нестор так и остался лежать на кровати, застыв в позе зародыша. В его мозгу словно стробоскопом мигало тупое отчаяние:
Я умру, умру, умру, умру, умру!
Лишь к пяти утра он немного пришел в себя. Хотел позвонить кому-нибудь, драматически сообщить о том, что с ним произошло, но, как оказалось, звонить было некому. Детям нельзя по причине их малости, их матери его сообщение доставит лишь радость несказанную, Алине… При воспоминании о ней его мозг споткнулся, почему-то он увидел ее голой, с милой маленькой грудкой и упругой попкой. Из глаз Нестора выкатились две большие слезины, и он подумал, что девушка всю жизнь проживет без него, а к концу жизни даже не вспомнит, что был такой Нестор Сафронов – учительница первая моя!
Он хмыкнул своей шутке.
Мозг постепенно привыкал к новой информации, переваривая ее.
К завтраку Нестор распрямился в кровати, пошевелил руками и ногами, разгоняя кровь. Послушал свой организм: спина не болела, вернее, легкие…
«Четыре недели, – вспомнил он слова профессора. – Две буду невменяем!»
Он набрал телефон друга, надеясь, что на другом континенте всего лишь двенадцать ночи и тот возьмет трубку.
Друг на то и друг.
– Хеллоу, – услышал Нестор родной голос.
– Я умираю, – сообщил, а затем поведал все подробности, начиная с Израиля и кончая обручальным кольцом. Про больную спину и анализы рассказал детально, а про костоправов-шарлатанов говорил зло.
Нестор вдруг вспомнил, что сроку у него всего шесть недель, глубоко вдохнул больничного воздуха, удерживая слезы, а друга почти шепотом попросил:
– Не дай, друг, умереть мне в муках!
Друг обещал и сообщил, что завтра же вылетает в Москву чартером:
– Ты не волнуйся, все будет достойно!
И на самом деле все было очень достойно.
Неделю потратили на подтверждение диагноза. Подтвердился на все сто! Профессор был знатоком своего дела. Еще три недели они с другом употребили на приведение в порядок юридических дел Нестора. Подбивали балансы счетов как в России, так и за рубежом, собирали долги по строительным контрактам.
Нестор не мог смириться, что почти все деньги достанутся ей, той, которая его убила!
– Есть ли какой-нибудь шанс оставить ее ни с чем? – пытал он юристов и друга.
Все в унисон отвечали: «Никаких вариантов нет! Если только не хотите, чтобы ваши дети голодали в прямом смысле слова!»
Этого он никак не хотел!
– Но она же все спустит на своего турецкого е…я! Как же быть?!
– Если все спустит, я буду содержать твоих детей! – поклялся друг. – И не забывай: у тебя есть фонд на их учебу! Это важно! А сейчас она будет официальной опекуншей до их совершеннолетия!
– Да-да! Спасибо тебе большое!
Ей, конечно же, сообщили. Его друг информировал не ко времени. А до некомфортного сообщения она беззаботно валялась на пляже после сытных занятий любовью. Рядом возлежал шоколадный Хабиб, который одну руку бесстыже возложил на ее тяжелый зад, а в другой держал огромный бокал с питательным коктейлем.
Каждые полчаса он с бархатной нежностью в голосе интересовался:
– Что хочет госпожа? Что хочет мой богинь?
Госпожа всегда хотела одного – наслаждать свое тело энергией турецкого красавца, а потому на регулярный вопрос она регулярно отвечала:
– Хочу тебя, мой бог!
Хабиб ласкал свой богинь в море, овладевая ее телом прямо в соленых водах. Кричали чайки, кричала она, не обращая внимания на жизнь вокруг, все смешивалось – рыбки, птички, люди, море!..
Как это все возвышенно, думала она во время недолгих передыхов или ночами, когда налюбивший ее Хабиб, слегка похрапывая, спал. Для этого рождена женщина – для поэзии. Вокруг нее должна быть только поэзия одна, дабы плавать в стихах любовной неги, тонуть в четверостишиях страсти, кричать строкой Шекспира!..
