По дороге обратно я услышал, как одна женщина плачет, и кто-то ее утешает. Вернувшись на кухню, я заметил, что Нихад, та, которую избили, успокаивала женщину с ножом, Зайнаб. Хотя должно было быть наоборот.
– Сколько человек здесь живет на самом деле? – прошептал я Самуэлю.
– В смысле? Две или три семьи.
Я рассмеялся.
– Что? – спросил Самуэль.
– Ты заглядывал в гостиную?
Мы пошли туда вместе. Самуэль схватился за голову. – Три очень большие семьи, – пошутил я.
Мы пошли на второй этаж, там то же самое, груды подстилок, пакетов, коробок из-под бананов. На втором этаже был балкон, там курили два парня. Они кивнули нам и улыбнулись, один из них открыл дверь и спросил, не мы ли «Rojdas lawyer»[49].
– No[50], – ответили мы.
– Okay[51], – сказали они и закрыли дверь.
Самуэль переходил из комнаты в комнату, сжимал и разжимал руки, доставал телефон, словно хотел позвонить, но кому тут позвонишь? Кто мог помочь ему выбраться из переделки, в которую он угодил, доверившись Лайде?
Лазанью съели, бокалы покрылись жирными пятнами и следами от губ, на столе появились круглые красные следы. Мы говорили о вреде пластмассовых игрушек (Лиза), критике системы Монтессори (Сантьяго), художественной выставке в Базеле (Тамара), проблемах с бюджетом в муниципалитете Сёдертелье (Чарли), доказательствах того, что гомеопатия вообще-то работает (Ильва), и о том, каким вкусным был десерт (Рикард). К концу вечера я немного расслабилась, Самуэль справился. Я пошла в туалет, а когда вернулась, услышала голос Самуэля:
– …и у всех же есть собственное определение любви – так ведь?
Я села и похлопала его по руке, чтобы он понял, что ситуация неподходящая, не здесь, не сейчас. На такие темы можно говорить во дворе школы, когда тебе тринадцать, но мы-то уже выросли. Вопрос Самуэля повис в воздухе, возникла пауза. Тамара, так ни разу и не улыбнувшаяся за весь вечер, утверждала, что любовь напрямую связана с чувством юмора, чтобы было над чем посмеяться вместе. Чарли сказала, что для нее любовь – тягостное желание обладать человеком и контролировать все его действия. Ильва считала, что если любишь, то примиряешься с повседневностью, снижаешь требования и прощаешь партнера, потому что любовь милосердна. Рикард молчал. Лиза сказала, что в каком-то смысле любовь – это зависимость, ведь ты позволяешь себе максимально зависеть от другого человека. Сантьяго рассуждал о роли любви в капиталистическом миропорядке, что семьи необходимы для поддержания постоянно возрастающего потребления. Потом все повернулись ко мне.
– А ты, Лайде? – спросил Самуэль. – Какое у тебя определение?
– Не знаю. Но могу сказать, что те несколько раз, когда я была влюблена, мне никогда не приходилось задаваться вопросом, влюблена ли я на самом деле.
Ильва отпустила руку Рикарда. Сантьяго откашлялся. Самуэль сделал глоток из уже пустого бокала.
Мы вернулись на кухню, Лайде уже не говорила по телефону, она так и не поздоровалась со мной. Она относилась ко мне как к воздуху, кому-то, еще менее важному, чем воздух, ведь бывают же моменты, когда человеку напоминают, что воздух есть и он необходим. Но когда Лайде увидела меня, с ней ничего такого не произошло.
– Возможно, есть одно место в Бергсхамре, – сказала она. – Они перезвонят вечером.
– Ты была на втором этаже? – спросил Самуэль.
Лайде не ответила.
– Там живет человек пятьдесят.
– Больше, – добавил я.
– Вы преувеличиваете.
– Они спрашивали у тебя разрешения поселить здесь больше людей?
Лайде уставилась на Самуэля, как будто это была его вина.
– Что я должна была сказать? «Нет. Дом стоит пустой, но вам нельзя впускать никого, кто не выживет без крыши над головой»?
– Парни на балконе не похожи на умирающих, – сказал я.
– Какие еще парни? – спросила Лайде.
В первый раз за тот день она посмотрела мне в глаза.
– Парни, которые курят на балконе.
Лайде ушла с кухни. Стало тихо. Женщины за кухонным столом не могли говорить с нами. А мы с ними. За окном росла береза, ее печальные ветви раскачивались на ветру. Дом скрипел от мелких звуков, а из подвала доносились шаги и детский смех.
Новая женщина пришла из подвала с ведром, кивнула нам и стала наполнять ведро в кухонной раковине.
– No water downstairs?[52] – спросил Самуэль.
– No water – broken[53], – ответила женщина.
Вернулась Лайде. Заговорила по-арабски с женщинами за столом. Звучало это как разнос. Лайде кричала, трясла кулаком и стучала им по столу, хотя звук был не особо впечатляющим. Нихад и Зайнаб в основном молчали. Лайде закончила, покачала головой и заявила, что мы уходим.
– Что ты сказала? – спросил Самуэль по дороге в прихожую.
Лайде не ответила. Мы ушли из дома. Где-то внутри я начал понимать, что, кроме меня, Самуэлю никто не поможет.
Такси мчалось по мосту, темная вода, тяжелое небо, красные раскачивающиеся огни на лодках. Самуэль держал меня за руку, поглаживал ее, сначала было щекотно, потом стало неприятно. Я убрала руку.
– Они милые, – сказал Самуэль.
– Угу, – ответила я.
– Ты злишься?
– Нет.
– А кажется, что злишься.
– Но я не злюсь.
– Ладно. Тогда почему молчишь?
