Впереди показалось большое село, тянувшееся, как определил сразу Леонтьев, единственной своей улицей вдоль речного берега. За селом, на более низком левом берегу, виднелись пойменные луга и перелески.
— Теперь сверни налево. Поедем в МТС, — попросила Елена.
Эмтээсовские строения стояли на отшибе, Леонтьева удивило безлюдье: во дворе никого не было.
— Ты подожди меня здесь, а я забегу в контору, цепь выпишу. — Приоткрыв дверцу и не выходя из машины, Елена с виноватой улыбкой заметила: — Ты уж, Андрюша, извиняй, что я командую тобой.
— Командуй. Добровольно вошел в твое временное подчинение, — в ответ улыбнулся он и хотел было добавить: «К сожалению, во временное», но воздержался.
Она выскочила из машины — выше среднего роста, тонкая, быстроногая — взбежала на крыльцо конторы, а через десять минут вернулась к машине с бумажкой в руке, сказала:
— Теперь поедем на склад.
Она и там не задержалась, подбежала с завернутой в мешковину цепью, села в машину, положив ношу к себе под ноги, весело спросила:
— Еще не сердишься, Андрюша?
— Наоборот, Лена, рад своему деятельному участию в уборке, — улыбнулся он. — Указывай дорогу.
Подъехали к полевому стану, и Леонтьев увидел два глинобитных продолговатых дома под соломенными крышами, соломенный же навес, под которым стояли длинные столы, чуть поодаль, тоже под навесом, но черепичным, виднелась печь с плитой и вмазанным котлом. А дальше расчищенная площадка, заваленная зерном. На той площадке стояли две веялки. Повязанные платками женщины веяли зерно вручную.
К машине подошел хмурый старик, спросил:
— Привезла, Егоровна?
— Привезла, Карпыч. Садись и поедем к комбайну. Это сколько же Михаил простоял?
— Да, считай, часа два будет.
— Эх, сколько потеряно, беда-то какая, — вздохнула Елена.
Напрямик по стерне подъехали к стоявшему комбайну. Комбайнер — мальчишка лет пятнадцати — опасливо поглядывал на легковую машину, но, увидев председателя и бригадира, повеселел. Начальства-то постороннего не было, а шофер не в счет.
— Получай, Миша, цепь и действуй, — сказала ему Попова.
Взяв цепь, комбайнер отрапортовал:
— Комбайн я смазал, все подтянул. Поставлю цепь — и порядок в танковых войсках!
— Что-то не видно твоей трактористки, — сказала Попова.
Чумазый комбайнер хмыкнул, нарочито громко бросил:
— Спит, наверно!
— Сам соня, сам дурак! — послышался голос, и тотчас из-за трактора показалась девушка с платком через плечо. Заплетая косу, она подошла к машине. — Егоровна, да не буду я с Мишкой работать. У него что ни шаг, то поломка.
— Ага, а ты ждешь, когда комбайн поломается, чтоб в солому и спать или в зеркало зыркать, — уколол комбайнер девушку.
— Хватит вам цапаться-то! — прицыкнул на них Карпыч.
Чумазый комбайнер продолжал, обращаясь к председателю:
— Мы с Машей простой наверстаем. Ночью поработаем. Ночью росы не бывает. Пусть только бригадир нормально зерно от комбайна возит.
— Действуй, Миша. Ночью я загляну к вам, — пообещала Попова.
По пути в село (Леонтьев сам вызвался отвезти Елену в правление колхоза) он сказал:
— Что-то не дружны твои комбайнер и трактористка.
— Кто, Миша и Маша? Да родные они, брат и сестра… Отец-то их погиб, похоронка была. — Помолчав немного, Елена прибавила: — Видел, какие у меня работнички? Старые да малые, бабье да войной посеченные.
«И у нас на заводе не лучше», — хотел было сказать Леонтьев, но придержал себя, понимая, что трудности колхозного председателя не идут ни в какое сравнение с трудностями работы оружейников. Конечно, в их цехах тоже немало рабочих-подростков и женщин, есть и уволенные из армии по ранениям, но дело налажено, пережиты времена неустроенности.
— Как ты посмотришь, Андрюша, если мы заедем ко мне домой и пообедаем? — деликатно сказала по дороге Елена.
— Ты — командир, твой приказ для меня закон, — шутливо ответил он.
Как и большинство сельских строений, дом у Поповых был саманный, приземистый, с камышовой крышей. Двор огорожен забором из камня-плитняка. Такими же каменными были сараи, откуда, заслышав голос хозяйки, высыпали куры во главе с нарядным петухом.
Пока Леонтьев сидел за пустым столом и оглядывал уютную светлую горницу, хозяйка успела дать корму курам, заглянуть в погреб и чулан. Через некоторое время она, переодетая в светло-голубое платье с короткими рукавами, аккуратно причесанная, стала носить тарелки с окрошкой, малосольными огурцами, салом, творогом, хлебом, а в довершение поставила на стол нераспечатанную бутылку водки еще, наверное, довоенной выработки.
— Я думаю, от рюмочки не откажешься, — гостеприимно сказала она.
— Нельзя шоферу, — с некоторым сожалением сказал он.
— Да, да, шоферу — нельзя, председателю нельзя… И все-таки пусть для порядка стоит на столе бутылка.
Оглядывая стол и чувствуя приятный запах пшеничного, домашней выпечки хлеба, Леонтьев заметил:
— Богато живешь, председатель.
