Через час текст был готов. «Кровь и перья». Спрятал в рюкзак блокнот, ручку, спальник, подстилку, умыванье-вытиранье, комок вчерашней одежды. Затянул ремни, закрыл молнии, защелкнул пряжки. Почувствовал голод и жажду. Закинул на плечо рюкзак, закрыл дверь. Вышел на свет. Вошел в столовую. Стол — ослепительно белое пятно скатерти. Только скатерть. Прислонил рюкзак к холодильнику. Достал последнюю банку пива и остатки вчерашнего ужина. Поставил на огонь кофеварку. Хлеба не было. Положил на тарелку несколько ломтиков ветчины, облупил три крутых яйца, добавил два кусочка сыра, хрен, помидоры, паприку. Налил в кружку дымящийся кофе, забелил несколькими каплями молока. Принялся за еду. Через двадцать минут вышел из барака и сел за стол. Открыл банку. Закурил. Со стороны магистрали не спеша приближался Дед.]
— Хороший свет. У тебя нимб, — сказал и сел.
— Привет, Дед. Когда мы закончили?
— Я — в четыре двадцать семь. Евросити. А говорил тебе, что рано ложусь. Это последнее, что я запомнил. А вы? Тогда же, наверное.
— Уехали?
— Да. Толстый приехал в шесть. Знаешь, зачем его вызывали?
— Понятия не имею.
— Заказали картину для Управления. Чтоб нарисовал запасной путь. Вот-вот должен вернуться.
— Который час?
— Восемь. Пойдешь прогуляешься?
— Да. Ты со мной?
— Нет, Мачек. Без ноги тяжело. Куда пойдешь? Море? Горы?
— Нет. Между. Вдоль магистрали. К ребятам. Может, доплетусь.
[В молодости Дед был выдающимся альпинистом. Творческим. Сорок лет назад решил первым зимой перевалить через стену Агаты. (Специализировался на зимних восхождениях.) На счету у него было несколько десятков нехоженых трасс. На всех континентах. Тогда, сорок лет назад, он застрял в стене. Внезапно сломалась погода: снег, ветер, тридцатиградусный мороз. Через два дня удалось съехать вниз. Только он был на такое способен. Три месяца приходил в себя в швейцарской клинике. Так и не пришел. Ему ампутировали ногу и четыре пальца на левой руке. В горы он уже не вернулся. Даже близко не подходил. Сник.]
— Да. Забыл.
— А я не забываю. Идешь? Где рюкзак?
— В столовой возле холодильника. Подожду Толстого. Вроде бы его слышно.
— Да. Это он. Помнишь, как Витек ночью классно ссорился с Инженером?
— Смутно. Из-за чего?
— Из-за редуктора.
— Верно. Помню.
[На запасной путь медленно вкатился ремонтный поезд. Голова остановилась около стола. Они увидели, как Толстый перешел из кабины в квартиру. Чуть погодя открылась задняя дверь вагона, и Толстый, навьюченный рисовальными принадлежностями, спрыгнул на землю. Ни на кого не глядя, расставил мольберты, к специальному кронштейну прикрепил ящик с красками, сбоку повесил палитру, а в извлеченный из кармана комбинезона складывающийся, как телескоп, алюминиевый стаканчик вставил пучок кистей. Вернулся на минутку в вагон за подрамником с загрунтованным белым холстом. Постоял, поглядел в сторону запасного пути, установил холст на мольберт. Только тогда направился к ним с протянутой рукой.]
— Хороший свет. Я только поздороваться.
— Знаю. Дед сказал про заказ.
— Вот именно. На участке я все сделал. Определил места повреждений. Распечатал данные. У меня есть несколько часов. Я слыхал, вы неплохо потрепались ночью.
— От Витека?
— И Инженера. Классно они ссорятся.
— Редуктор?
— Нет. Отношение к практикантам. Ладно. Я пошел.
— Понаблюдать можно? — спросил Дед.
— Можно. Ты всегда наблюдаешь.
