Пока мы шли, Салазкин рассказывал историю города (корень Илавецка уходил глубоко в историю, однако не расширялся и не ветвился, оставаясь тоненькой ниточкой-жилкой). В какой-то момент (практически на полуслове) мой спутник замолчал, сделал мне знак глазами и даже приложил палец к губам, намекая на режим молчания.
Я притихла.
Мы двигались по тротуару вдоль забора. На лавочке (между забором и вишнёвой аллеей) пребывал в забытьи старик. Нельзя сказать, что он сидел, поскольку большая часть его седалища размещалась вне лавочки, однако… На трость он положил ладони, на ладони – голову. Дремал.
Эдуард Ляликович смял лицо в сложной гримасе и ещё раз показал на губы. Придвинулся к калитке (мы пришли), осторожно приподнял щеколду…
Наши ухищрения оказались напрасны.
– А я не сплю, – заявил старик и поднял цыплячью голову. – Думаю. Размышляю.
Эдуард Ляликович сделал рукою жест, каким приглашают к столу:
– Знакомитесь, Женечка. Сахарный Демьян Захарович, собственной персоной. А это – Евгения Фролова. Прошу любить и жаловать.
Дед встрепенулся:
– Уж не Зинки ли Фроловой дочка? – по-бабьи всплеснул руками.
– Нет, я не здешняя.
– Слава богу! А я-то спугался, бо за алиментами явилась не запылилась, – дед подмигнул и столкнул кепку на затылок.
"Ух ты! Герой! – подумала я. – Двухсотлетний Казанова".
В доме было прохладно и чуть влажно, как бывает только в деревянных домах. Ветер играл занавесками. Звонко с упоением стрекотал кузнечик. Кошка прошла в зал и села в самом центре комнаты. Она была здесь хозяйкой, а потому принимала гостей. По стенам висели фотографии. В основном чёрно-белые: семейные, школьные, – я прошла вдоль галереи, – изредка попадались портреты. Дореволюционные сепии: бравый казак восседает на стуле, за его спиной интеллигентный юноша – сжимает в руках гимназическую фуражку.
– Это мой отец, – подсказал Эдуард Ляликович. – А это дядя. Дядя погиб в Гражданскую. Вот в высшей степени интересный снимок – мой последний выпуск. Бравые ребята, и девчонки подстать. А это мама в юности. Вот Люда… сарафан в горошек. Хорошая фотография, правда? Люда здесь очень сама себе нравится. Такие эмоции протекают из снимка. Вы замечали?
Признаться, я позавидовала этому дому. Тому, что он такой… спокойный и ладный, что у него есть хозяин и хозяйка. Пусть даже хозяйка – кошка.
Не хватало только детей. Визга, плача, смеха, беготни и стираных пелёнок на бесконечной бельевой верёвке. Такие верёвки подпирают палкой, чтобы бельё не волочилось по земле.
Будто услышав мои мысли, Эдуард Ляликович открыл альбом, вынул две фотографии. Юноша и девушка. Внизу подпись: Слава и Юлия.
– Мои. Они теперь совсем выросли, в Ленинград переехали. Там строят свою жизнь.
Красивое выражение: "Строить жизнь", в нём есть надежда и едва заметный обман. Обман в иллюзорном могуществе человека. На самом деле, это жизнь строит людей. Время рождает своих героев, время их топит (когда надоедают). Как слепых котят. Притом их же руками. Маяковский застрелился, Лиля Брик дожила до старости. До девяноста (кажется) лет. Умирала забытая и заброшенная, точно бестолковая ненужная кукла. Невольно задумаешься, какой вариант гуманнее?
Я оставила в комнате вещи, переоделась, сходила в душ. На краткий миг лень завладела моей душой – расхотелось куда бы то ни было идти, бежать, разбираться… копаться в людских пороках. Захотелось завалиться на скрипящую койку, взять детектив и читать-читать… посматривая на сирень за окном. Вдыхать аромат и пропускать нудные страницы.
Потом сварить из пескариков уху, накормить хозяина и его кошку. Смотреть, как они едят и думать (скрывая гордость) что такой вкусной ухи они никогда не пробовали.
*
Сахарный Дед – так я прозвала нашего соседа, – присутствовал на прежнем месте. Лишь только я вышла за калитку, он нахохлился и поманил меня пальцем. Смотрел лукаво с тенденцией к хитро. Я даже испугалась, что старый хрыч начнёт меня кадрить. Что я буду делать? Драпать? Или драться?
К удаче, опасения не оправдались. Дед заговорил "о высоком". Притом начал с подводки:
– Ты девка видная, титястая, дай бог тебе здоровья…
Я нейтрально кивнула. Не соглашаясь официально, но и не отрицая очевидного.
– Ты мне растолкуй, – продолжил дед и кивнул на лавку. Я присела, готовая к старту в любую секунду. – Евгения, это как по-нашему будет?
– Женя.
– А-а! – он обрадовался. – Генька! Была у меня одна Генька в пиисят четвёртом. Огонь, а не баба. С юбки выпрыгивала, так у ей жгло.
– Я тороплюсь, дедушка.
– Одну минуту, – Сахарный Дед сделался серьёзным. – Вот смотри. Ситуация. Допустим, я помру. – Он произнёс это с вопросительной интонацией, будто у него был шанс на вечную жизнь: может помру, а может не помру. Пятьдесят на пятьдесят. Или тридцать на семьдесят. – Допустим, попаду в рай. Можем же мы такое допустить?
– Можем, – согласилась я.
"Хотя вряд ли, – подумала. – Слишком шустёр".
– В раю Толик Копытин, – выговорил дед.
Замолчал.
– И? – подбодрила я.
– А я его терпеть не могу! Просто до икоты не перевариваю! Что мне делать в таком разии?
