Однако в субботу ему снова приснился сон про тишину. Пришлось будить компьютер. Тут-то он и получил очередное письмо от Lonely. В нем была программа симпозиума и фотография темноглазой женщины средних лет с пышными волосами и мягкой улыбкой. Она сидела на стуле вполоборота — спина напряжена, а руки откидывают прядь волос. Женщина была одета в синий трикотажный жакет. Внизу стояла подпись: «Masha». Стало трудно дышать.
В воскресенье инженер Зейс не стал навещать родственников. Он взял собаку по кличке Гектор и поехал в лес. Там он долго гулял по замерзшим дорожкам, пока не нашел муравейник. Муравьи не спали, чинили очередную пробоину. Он наломал еловых веток, прикрыл поврежденный правый фланг, подумал, наломал еще веток, прикрыл весь муравейник и вернулся домой. Там он собрал чемодан, написал письмо в офис и записку жене, сел в сверкающий «Порше Кайен» и вбил в навигатор новый маршрут. Он ехал в Берлин.
Берлин был прекрасен. Он пах властью и деньгами. Но запах был не такой резкий, как в Москве. Облагороженный французскими духами и осмысленный немецкой философией, запах превратился в сложный аромат, где присутствовали напряженные нотки политических интриг, пронзительные — исторической перспективы и завораживающие — роскоши и окультуренности пространства. Пространства было много, Берлин знаменит парками, здесь даже есть лес в центре города.
Я решила пройтись пешком до Унтер-ден-Линден и, конечно, заблудилась. Приближалось Рождество. Город был украшен падающими голубыми огнями, зелеными елками с красными шарами и множеством разнообразных медведей. Наверное, потому что этот зверь красуется в гербе города. А может, медведи до сих пор живут в городском лесу? Я дошла до Банхоффа, посмотрела на новое стеклянное здание самого большого в Европе вокзала и вспомнила отца. Он так хотел съездить в Берлин, но что-то словно не пускало. Умер совсем недавно, года еще не прошло. Не болел, не жаловался, будто получил приказ и скончался в одночасье.
Вот бы сесть в поезд и поехать в Магдебург! Я помнила город, где родилась, только по рассказам мамы. Интересно, почему военные всегда женятся на учительницах? Она умерла давно, двенадцать лет назад. Отец сразу как-то сник и редко уезжал с дачи. Выбирался только в Академию, где продолжал преподавать до последнего дня. Даже учебник написал — «Фортификация и военная инженерия». Наверное, жалел, что у него нет сына, чтобы по его учебнику учился. Я ездила к нему каждый выходной, мы вместе сажали цветы и овощи, собирали урожай, а зимой смотрели мамины альбомы с фотографиями и открытками. На фотографиях были мы, а на открытках — Магдебург. Мне он всегда казался волшебным пряничным домиком, в котором живут аккуратные фрау и предупредительные герры. Все они непременно милы и прекрасно одеты, как люди на старых немецких почтовых карточках… Нет. Пусть остается таким, как я помню.
Пока я смотрела на собственное отражение в зеркальной поверхности вокзала, рядом возник нищий. Настоящий, как в Москве. Он что-то оживленно говорил, обдавая пивным перегаром, размахивая руками в рваных перчатках. Я растерянно улыбалась идиотской улыбкой глухонемого. Наконец до него дошло, что красноречие потрачено зря, и он злобно посмотрел на меня. Не понимаю, как европейцы определяют национальность. Даже когда мы путешествуем с Тонькой, одетой в «Прада» и «Валентино», все равно не ошибаются. Вот и этот привокзальный бродяга нацелил на меня палец и провозгласил: «Руссиш швайн», — презрительно развернулся и заковылял в сторону высокого мужчины в темном драповом пальто.
Настроение было испорчено. С ужасом осознав, что еще мгновение, и нищий бы услышал в ответ: «Гитлер капут», — я поплелась к останкам Берлинской стены, отмечавшей двадцать вторую годовщину своей кончины. Я шла через газон, некогда бывший частью погранзоны, и ощущала, что в спину мне смотрит жерло пулемета со ставшей музейным экземпляром сторожевой башни. Сколько же поколений должно поменяться, чтобы это жерло перестало дымиться? Чтобы за радушием хозяев не угадывалось едва сдерживаемое желание выпустить в гостя всю обойму комплиментов, в которой метафора сегодняшнего бродяги была бы самой безобидной. Может быть, именно поэтому отец так и не решился вернуться сюда? Может быть, и мне не стоило приезжать? И о каком Зигги может идти речь? От этой мысли паук в голове сжался и с позором покинул помещение. На душе неожиданно стало легче. Я дошла до отеля.
— Мэри, куда вы исчезли? Я повсюду вас ищу! Уже пора в театр!
Это был Марио Бонетти, давний знакомый Антонины. С его клиникой у нас был контракт, согласно которому мы отправляли к нему в Италию всех пациенток, желающих потратить деньги, для лечения или родоразрешения. Марио был красавцем без возраста. Костюм в мелкий рубчик, яркий шейный платок, кожаное пальто. Он, как всегда, пребывал в отличнейшем настроении, которое ничто не могло испортить.
— Одевайтесь, пожалуйста, я вас подожду!
