Мы с ним были знакомы с детского сада, но я впервые собирался ночевать в его доме. Единственный бедный ребенок-безотцовщина в кругу своих друзей, иногда я думал: их приглашения на дни рождения и ночевки – осторожная форма местной благотворительности. Меня устраивало такое положение дел, ведь мне доводилось проводить время в теплых домах с коврами.
Стены «логова» были облицованы темным деревом, на полках лежали коробки с настольными играми, а еще там стояли два пинбольных автомата. Я исследовал дом в прошлый визит и уже знал, что в нем есть еще одна семейная комната, парадная гостиная, парадная столовая, солярий и большой кабинет. На участке вокруг него – оранжерея, бассейн и теннисный корт. На втором этаже располагались шесть спален и комнаты для прислуги.
Темнело. Включилась подсветка фасада дома, и я разглядел в окно бассейн, обложенный камнями и закрытый на зиму.
– Жду не дождусь лета, – сказал я.
Скаддер и его братья недовольно покосились на меня: им не нравилось, что с ними разговаривают, когда они смотрят телевизор. Это был их мир, и это было все, чего я желал. Внутреннее отопление. Бассейн. Комнаты для игр. Оранжерея… Но сильнее всего я нуждался в ощущении сопричастности. Болдуины выглядели так же, как все остальные в школе, и жили так же, как все. Их родители владели миром, и мир склонялся перед ними. А я… То, что мы оказались в одном городе, было странным капризом торговли недвижимостью и протестантского наследия.
В XVIII веке я, наверное, был бы мальчишкой-конюхом, которого иногда пускали бы в господский дом, который пугался бы собственной тени и чувствовал бы себя в своей тарелке только в компании лошадей и собак. Приходя к друзьям в гости, я всегда старался быть вежливым, сидеть тихо и не привлекать к себе внимания. Мне было тревожно оттого, что кто-то может посмотреть на меня внимательно и распознать мою истинную природу.
В холле послышался голос мамы Скаддера: ужин был готов. Я подскочил, но Скаддер и его братья проигнорировали ее слова. Она позвала снова.
– Может, пойдем ужинать? – спросил я.
Меня они тоже проигнорировали, их внимание было приковано к «Боулингу за доллары». Мама Скаддера вошла в комнату и выключила телевизор.
– Ма-а-а! – в унисон недовольно протянули Скаддер и его братья.
– Ужин готов, малыши! – объявила она.
Братья Скаддера не были малышами. Они выглядели жуткими тринадцатилетними чудовищами. Если бы я назвал их «малышами», они, наверное, без труда разорвали бы меня на кусочки.
Мы молча прошли через холл и расселись за кухонным столом. Парадная столовая предназначалась для праздников и вечеринок, а кухня – для простых семейных ужинов. Мама Скаддера подала на стол еду, а мой друг и его братья пошли к холодильнику и налили в свои стаканы кока-колы.
Кока-кола! Это была величайшая роскошь – дороже бассейна, теннисного корта и оранжереи! У нас с мамой в холодильнике стояли бутылки с молоком и апельсиновым соком, и мы разбавляли напитки водой. С целью экономии.
– Можно мне кока-колы, миссис Болдуин? – спросил я.
Она улыбнулась:
– Конечно, Моби! Угощайся.
– Почему ты такой вежливый? – буркнул один из братьев Скаддера. – Это странно.
– А по-моему, мило, – сказала мама Скаддера. И снова обратилась ко мне: – Твоя мама хорошо тебя воспитала.
Я хотел сказать: «Это не вежливость, миссис Болдуин, это страх». Мне хотелось пребывать в доме друга, поэтому приходилось притворяться: делать вид, что мы с ним «одной крови». Вежливость была самым простым способом избежать изгнания.
Я налил в стакан кока-колы и опустил в него несколько маленьких кубиков льда. Глотнул. Пузырьки щекотали нос, пахли розой и фруктами.
– Play на первом месте в Англии! – раздалось в телефонной трубке.
На мне был желтый дождевик, и я говорил со своим европейским менеджером Эриком по телефону-автомату у аптеки в Миннеаполисе.
Эрик жил в Лондоне. После того, как дела Play пошли на лад, я звонил ему каждое воскресенье в одно и то же время, чтобы узнать, на каком месте мой альбом в британских чартах. На прошлой неделе Play был на третьем месте, а теперь… Я не поверил словам Эрика и переспросил:
– Правда?!
– Правда! – прокричал он в трубку сквозь 6000 миль, разделяющие нас. – Ты на первом месте!
В Миннеаполисе я играл на разогреве у группы Bush на концертах MTV Campus Invasion. Фанаты Bush, поклонники альтернативного рока, были не слишком благосклонны к электронной музыке, которую исполняла моя разношерстная группа (барабанщик, бас-гитарист и диджей). Аудитория была не то чтобы враждебна – скорее озадачена. Хотя Play хорошо продавался, я пока не получил никаких отчислений и по-прежнему не мог нанять профессиональную певицу[42]. У нас не было женского вокала, поэтому для половины песен из сет-листа требовались вокальные сэмплы. И когда мы играли «Why Does My Heart Feel So Bad?» и «Natural Blues», микрофон одиноко торчал в центре сцены.
