Потолкавшись бесцельно еще с минуту на своем ухоженном рыбацком месте, дед присел на низенькую скамеечку, наклонился к ржавой консервной банке и, поковыряв в ней костлявым пальцем подсохшую землю, достал красного навозного червяка. Полюбовавшись живучестью земляной твари, он насадил червя на крючок, плюнул на него сухими губами, да так, что капельки слюны повисли на его длинной седой бороде. Затем ослабевшей от старости рукой старик отправил снасть в воду.
Поплавок закачался на течении между причудливой черной корягой и пучком сочной зеленой осоки. Овод сел на тонкую загорелую шею старика.
— Ах ты окаянный! — выругался Чумак и шлепнул себя по шее. Но овод благополучно улетел.
— Здравствуй, сердешный! — услышал Чумак за спиной слабый женский голос.
Он обернулся и увидел над крутояром под лозой бабку Акулину. Старушка, опершись на палку, вырезанную из орешника, широко улыбалась беззубым ртом.
— А я чтось тебя на лугу не заметил, Акулина, — сказал старик.
Он глянул на поплавок и сделал подсечку. На лесе затрепыхался мелкий окунек.
— Да козы, окаянные, зашли в лозинки на бережку, насилу выгнала. А как рыбалка-то? Клюеть?
— Какая сейчас рыбалка! Вон малявка только и берет. Как говорится, июнь — на рыбалку плюнь.
— А что ж ходишь на речку тогда?
— А как не ходить, милая, авось чего и поймаю. Где мой Митек? На лугу?
— Здеся он, куды ему деться. Козявок в траве собирает. Славный у тебя правнучек. А как его родители, Манька да Толик? Что слыхать-то о них?
— Уж два месяца ни письма, ни перевода. Далече кудай-то забрались. И где этот Хемен?
— Хемен? Что за страна такая?
— Да гдесь там, где Аравийская земля. Мне внучка так сказывала: «Ты мне, дед, стишок Лермонтова наизусть читал про три пальмы — енто мы в церковно-приходской школе изучали, — вот там тая страна и есть». А где на самом деле ентот Хемен, я, Акулина, понятия не имею. Где ента Аравийская земля? У них, у молодых, знаешь, разговор короток.
— Да-а, — протянула задумчиво старушка. — Остались мы с тобой, Петр Кузьмич, беспризорные. И вот племяш совсем бросил меня. Куда-то в тайгу уехал, за озером Байкалом, говорит, работает. Вчерась получила от него письмо, насилу дождалась. Разъехались наши последние родственники.
— А что ж он тебе деньжат напослед не подкинул? — Чумак насадил свежего червяка и закинул пробковый поплавок под кусты. — Ведь он, Сашка, малый сердечный, понимать должен, что бабка на пенсию не проживет.
— Нет, не подкинул, — ответила старуха кротко. — А на пенсию кто ж теперь проживет? Козы — вот моя пенсия. Ими и живу.
— Да, молочко у Фроськи и Милки отменное, справные козочки. Спасибо тебе, Акулинушка, за вчерашний кувшинчик. А мне вот мой харч ныне трудно дается, никак не везет на рыбалке.
— Тебе не везет, приезжим зато везет. Вон супротив лесу, на той стороне стоит палатка городских рыбачков.
— Да я их вчерась видел.
— Каких они двух больших рыбин поймали утром! Во каких! — Старушка развела свои худые ручонки, на которых широко провисли рукава ситцевой цветастой кофтенки. — Сетью надо ловить, голубчик, тогда с уловом будешь. А у ентих, городских-то, сеть длиннющая. Я видала, как они ее вынали. Вот у них теперь зато и рыбка в садке бултыхается.
— Я ж тебе сказывал. Что сетью ловить нельзя — блаконьерство енто. — Дед Чумак задиристо, по-петушиному вытянул шею. — Сколь я найденных сетей порезал, ни одной себе не оставил.
— Ну и здля. А приезжие вон не дураки! Да и грибники они справные, не то что мы с тобой, развалюшки. Они так и шастуют с ведрами по лесу. Отчаянные, видать, люди — шатерчик свой даже не боятся оставлять без присмотра. Да взаправду сказать, какое енто блаконьерство, милок, — собрать себе на пропитание. Даже в молитве сказано: «Хлеб наш насущный дай нам днесь».
— Не положено сетьми ловить, по закону не положено! Дозволь им, они и глушить рыбу начнуть! — Дед начинал нервничать.
— А положено тебе, Кузьмич, корешки на старости жевать да пескариками пробавляться? Твои-то, небось, в Хемене ентом по ресторанам ходют?
— Нет. — Старик даже чуть покраснел от обиды. — Я ж тебе сказывал, что они там нефтезавод строют, не до баловства им!
— Ну ладно, сердешный, Господь с тобою, пойду я. А то, гляжу, тучка заходит, чяго, думаю, у меня поясницу заломило.
Бабушка Акулина ушла. Дед Чумак положил удочку на рогатину и, кряхтя, взошел на пригорок. Он посмотрел вослед Акулине — ее белый платок мелькал в высокой луговой траве.
— Ну, наковырял козявок, Митя? — спросил дед у копавшегося в траве правнука.
— Во какие жучки! — Девятилетний малец встал с колен и протянул прадеду спичечный коробок. — Только смотри, чтобы не разбежались.
Старик приоткрыл крышку коробка и наклонил голову, пытаясь проникнуть взглядом внутрь.
— Ох, какие цветастые жучки — зеленые, синие! — воскликнул он. — Никак ты у меня, Митяй, каким ученым будешь?! А? Любишь ты енту всякую божью тварь. — Дед сделал паузу, расчесывая пятерней жидкие космы бороды, как бы раздумывая над чем-то. — А не забыл ты енти свои тренирховки?
— Тренировки, — поправил Митя, внимательно слушая, что скажет дед дальше.
